Я слышу, как шум становится приглушеннее, щелкает закрытая дверь.

— Ладно, что у вас там?

— Натаниэль не разговаривает. Вы должны вытянуть меня отсюда, потому что он сам не свой.

— Он не разговаривает? Опять?

— Калеб вчера приводил его. И… он общался жестами.

Фишер задумывается над сказанным.

— Если мы вызовем в качестве свидетеля Калеба и психиатра Натаниэля…

— Вам придется вызывать его повесткой.

— Психиатра?

— Калеба.

Если он и удивлен, то не показывает этого:

— Нина, дело в том, что вы сами все испортили. Я попытаюсь вас вытащить, но думаю, что это маловероятно. Если хотите, чтобы я попытался это сделать, вы должны неделю сидеть тихо.

— Неделю? — Я повышаю голос. — Фишер, речь идет о моем сыне! Кто знает, насколько хуже ему станет за эту неделю?

— На это я и рассчитываю.

Нас прерывает голос: «Вам звонят из окружной тюрьмы Альфреда. Если хотите продолжить разговор, бросьте еще двадцать пять центов».

К тому времени, когда я посылаю Фишера подальше, нас уже разъединяют.

Нас с Адриенной вместе вывели на получасовую прогулку. Мы бродим по периметру дворика, а когда становится холодно, стоим спиной к ветру под высокой кирпичной стеной. Когда надзиратель уходит, Адриенна курит сигареты, которые мастерит, сжигая апельсиновую кожуру, что собирает из мусорных корзин в столовой, а потом заворачивает пепел в вырванные пожелтевшие страницы из «Джен Эйр» — книги, которую ее тетушка Лу прислала на Рождество. Она уже вырвала 298 страниц. Я советую ей в следующем году попросить «Ярмарку тщеславия».

Я сижу, скрестив ноги на пожухлой траве. Адриенна присаживается рядом и курит, потом кладет руки мне на голову. Когда она выйдет отсюда, то станет косметологом. Ногтем она проводит от моего виска к затылку, разделяя волосы.

— Никаких хвостиков, — велю я.

— Не обижай меня. — Она разделяет волосы еще раз, параллельно первой пряди и начинает плести тугие косы. — У тебя такие красивые волосы.

— Спасибо.

— Это не комплимент, милая. Посмотри на них… как они скользят между моих пальцев…

Она тянет и дергает, несколько раз я даже морщусь. Если бы разобрать спутанные мысли в моей голове было так же легко! Дым от ее тлеющей сигареты всего в паре сантиметров от меня, он поднимается над моим плечом и опускается на баскетбольную площадку.

— Готово! — говорит Адриенна. — Разве не красотка?!

Разумеется, я не вижу. Прикасаюсь руками к узелкам и гребням, которыми на моей голове уложены волосы, а потом, просто из подлости, начинаю расплетать всю кропотливую работу Адриенны. Она пожимает плечами и садится рядом.

— Ты всегда хотела быть адвокатом?

— Нет. — А кто хочет? Разве дети считают профессию юриста шикарной? — Я хотела стать дрессировщиком львов в цирке.

— Еще бы! Расшитые блестками костюмы — это что-то!

Для меня дело было не в наряде. Мне нравилось, как Гюнтер Гебель-Уильямс входит в клетку с дикими зверями и заставляет их думать, что они домашние кошки. В этом, насколько я понимаю, моя сегодняшняя профессия недалеко ушла.

— А ты?

— Мой папа хотел, чтобы я стала центральным нападающим в «Чикаго Буллс». Я же склонялась к девушкам из Лас-Вегаса.

— А что твой папа говорит сейчас?

Я подтягиваю колени к груди и обхватываю их руками.

— Как по мне, лежа в двух метрах под землей, много не поговоришь.

— Прости.

Адриенна поднимает голову:

— Брось!

Но она уже мыслями где-то далеко, и, к своему удивлению, я ловлю себя на том, что хочу, чтобы она вернулась. Мне в голову приходит игра, в которую мы раньше развлекались с Питером Эберхардом. Я поворачиваюсь к Адриенне.

— Лучшая мыльная опера? — задаю я вопрос.

— Что?

— Просто подыграй мне. Скажи, что думаешь.

— «Молодые и дерзкие», — отвечает она. — Которую, кстати, эти дураки в общем режиме даже не удосуживаются посмотреть по телевизору в час дня.

— Самый плохой цвет карандаша?

— Жженая охра. Что с ним не так? Можно было бы просто назвать его «блевотина». — Адриенна усмехается — вспышка белого на черном лице. — Лучшие джинсы?

— «Левис 501». Самая уродливая надзирательница?