Натаниэль засмеялся.

— Она не умеет разговаривать.

— А ты послушай. — Он приставил руку к уху и нагнулся к лежащей на диване кошке. — Послушай-послушай.

Натаниэль прислушался, но услышал только невнятное урчание.

— Может быть, ты слишком далеко стоишь, — предположил священник. — Забирайся-ка сюда.

Всего на секунду Натаниэль заколебался, вспоминая, что мама запрещала ему оставаться наедине с незнакомыми людьми. Но это же не чужой человек, верно? Он сел священнику на колени и приложил ухо к кошкиному животику.

— Хороший мальчик.

Священник заерзал, как иногда делал папа Натаниэля, когда он сидел у него на коленях и нога затекала.

— Я могу встать, — сказал Натаниэль.

— Нет, нет. — Священник погладил Натаниэля по спине, по попе, положил его руку себе на колено. — Все хорошо.

Натаниэль почувствовал, как его рубашку вытянули из брюк. Почувствовал длинные, горячие, влажные пальцы священника у себя на спине. Натаниэль не знал, что ему сказать. В голове пронеслись воспоминания: однажды в машину залетела муха и отчаянно билась о стекло, пытаясь вылететь наружу.

— Отче… — прошептал Натаниэль.

— Я всего лишь благословляю тебя, — ответил тот. — Этого удостаиваются только особенные помощники. Я хочу, чтобы Господь помнил об этом всякий раз, как видит тебя. — Его пальцы замерли. — Ты же хочешь этого, верно?

Благословение — вещь хорошая; неплохо, если Господь будет за ним приглядывать. Да, Натаниэль был уверен: родители бы обрадовались. Он опять переключил свое внимание на ленивую кошку и услышал — всего лишь колебание воздуха! — как Эсме, а может быть, и не Эсме, выдохнула его имя.

Второй раз надзиратель вызывает меня на свидание в воскресенье после обеда. Он ведет меня наверх, в комнату для совещаний, где заключенные встречаются со своими адвокатами. Вероятно, явился Фишер, чтобы посмотреть, как я. Возможно, хочет обсудить завтрашнее слушание.

К моему удивлению, когда дверь отпирается, внутри ждет Патрик. На столе расставлены шесть коробок с едой из китайского ресторана.

— Я взял все, что ты любишь, — говорит он. — Курицу генерала Тсо, китайскую лапшу с овощами, говядину с брокколи, креветки под нежным сливочным соусом, клецки. Да, и еще то дерьмо, похожее на резину.

— Соевый творог. — Я задираю подбородок, провоцируя Патрика. — Я думала, ты не захочешь со мной разговаривать.

— Разговаривать я не хочу. Я хочу с тобой поесть.

— Уверен? Подумай о том, что я могу сказать, пока ты сидишь с набитым ртом. Пока у тебя появится шанс…

— Нина! — Голубые глаза Патрика кажутся блеклыми и настороженными. — Заткнись!

Но и ворча, он протягивает руку и кладет ее на стол — более соблазнительный дар, чем все остальное, что лежит передо мной.

Я сажусь напротив и хватаюсь за протянутую руку. Патрик сжимает мою ладонь — и я пропала. Я прижимаюсь щекой к холодному, поцарапанному столу, Патрик гладит меня по голове.

— Я принес твои любимые печенья с предсказаниями, — признается он. — В них сказано, что тебя оправдают.

— О чем ты говоришь?

— Что тебя оправдают, — улыбается Патрик. — Я не знал, какое бы ты выбрала.

Мои глаза закрываются, когда я позволяю себе расслабиться.

— Все в порядке, — успокаивает меня Патрик, и я ему верю. Прижимаюсь горящим лицом к его ладони, как будто он сможет унести в своих руках мой стыд и зашвырнуть его далеко-далеко.

Когда звонишь по таксофону из тюрьмы, собеседник знает об этом. Каждые тридцать секунд на линии раздается голос, который сообщает человеку на другом конце провода, что ему звонят из окружной тюрьмы Альфреда. По пути в душ я воспользовалась монеткой в пятьдесят центов, которую дал мне Патрик, чтобы позвонить.

— Послушайте, — говорю я в ту же секунду, как Фишер снимает трубку домашнего телефона. — Вы хотели знать, что говорить в понедельник на слушании.

— Нина? — Где-то в глубине его дома слышен женский смех. Звон стекла или фарфора, который моют в раковине.

— Мне нужно с вами поговорить.

— Я только сел обедать.

— Ради бога, Фишер! — Я отворачиваюсь, когда с прогулки возвращаются мужчины. — Я не могу перезвонить вам в более удобное время, потому что следующая возможность мне представится только дня через три-четыре.