В паре метров от меня в камере Адриенны, словно светлячки, танцуют искорки. Первое впечатление обманчиво.

Например, я всегда верила, что знаю, что лучше для Натаниэля.

А что, если окажется, что я ошибалась?

— Я добавил шоколада тебе во взбитые сливки, — избито шутит Калеб, когда ставит перед Натаниэлем на прикроватную тумбочку чашку. Мальчик даже не поворачивается. Он лежит лицом к стене, завернувшись в одеяло, как в кокон, и у него такие красные от слез глаза, что он совершенно на себя не похож.

Калеб снимает туфли, опускается на кровать и крепко обнимает сына.

— Натаниэль, все в порядке.

Он чувствует, как вздрагивает маленькое тельце. Калеб привстает на локте и мягко переворачивает сына на спину. Он улыбается, изо всех сил стараясь сделать вид, что все совершенно нормально, что мир Натаниэля не похож на стеклянный шар со снегом внутри, который кто-то встряхивает всякий раз, когда все налаживается.

— Что ты сказал? Хочешь какао?

Натаниэль медленно садится. Вытаскивает из-под одеяла руки, прижимает к телу. Потом поднимает ладонь с растопыренными пальцами и приставляет большой палец к подбородку. Хочу к маме.

Опять язык жестов. И так три раза.

— Ты можешь это произнести, дружок? Я знаю, ты хочешь к маме. Скажи это.

В глазах Натаниэля блестят слезы. Калеб хватает сына за руку.

— Скажи это! — умоляет он. — Пожалуйста, Натаниэль!

Но Натаниэль не произносит ни слова.

— Ладно, — бормочет Калеб, отпуская руку сына. — Все хорошо. — Он посылает ему свою лучшую улыбку и встает с кровати. — Я сейчас вернусь. А ты пока попей горячего шоколада, договорились?

Вернувшись в свою спальню, Калеб берет телефон и набирает номер, написанный на карточке, которая лежит в его бумажнике. Звонит на пейджер доктору Робишо, детскому психиатру. Потом кладет трубку, сжимает кулак и бьет рукой в стену.

Натаниэль знает, что он во всем виноват. Питер утверждал обратное, но он обманывал, как обычно обманывают взрослые посреди ночи, когда хотят, чтобы ты перестал думать о чудовище, которое живет у тебя под кроватью. Взрослые взяли из магазина бублик, не пробив покупку в кассе, и отвезли его домой на машине, где не было детского автомобильного кресла. Даже сейчас папа принес ему наверх какао, хотя никогда раньше есть в постели не разрешалось. Мамы нет, и все правила нарушаются. И всему виной Натаниэль.

Он увидел Питера и сказал: «Привет!» — это оказалось плохим поступком. Очень, очень, очень плохим.

Натаниэль знает одно: он заговорил, и плохой человек схватил маму за руку. Он заговорил, и приехала полиция. Он заговорил, и его маму забрали.

Поэтому он больше никогда не произнесет ни слова.

К субботнему утру отопление починили. Котел работает так хорошо, что в тюрьме стало двадцать семь градусов жары. Когда меня приводят в совещательную комнату к Фишеру, на мне только майка и тюремные штаны. Я обливаюсь п'oтом. Фишер, естественно, выглядит свежо даже в костюме с галстуком.

— Я смогу добиться у судьи слушания об изменении меры пресечения не раньше понедельника, — сообщает он.

— Я должна увидеть сына.

Лицо Фишера остается невозмутимым. Он рассержен, как сердилась бы я на его месте, — я непоправимо усложнила все дело.

— Часы посещений с десяти до двенадцати.

— Позвоните Калебу, Фишер. Пожалуйста, сделайте все возможное, но заставьте его привести сюда Натаниэля. — Я опускаюсь на стоящий напротив стул. — Ему всего пять лет, и он видел, как меня уводит полиция. Он должен убедиться, что со мной все в порядке, пусть даже здесь, в тюрьме.

Фишер ничего не обещает.

— Стоит ли говорить, что мера пресечения — выход под залог — изменена. Подумайте о том, что мне сказать судье, Нина, потому что больше шансов у вас нет.

Я жду, пока наши взгляды встретятся.

— Вы позвоните мне домой?

— А вы призн'aете, что адвокат здесь я?

Какое-то время ни один из нас не отводит глаз, но я сдаюсь первой. Сижу опустив голову, пока не слышу, как за Фишером закрывается дверь.

Адриенна видит мое беспокойство, когда заканчиваются часы посещений: почти обед, а меня так и не вызвали на свидание. Она, лежа на животе, красит ногти в флуоресцентный оранжевый цвет. По ее словам, в честь охотничьего сезона. Когда мимо проходит надзиратель с регулярным, раз в пятнадцать минут, обходом, она встает.

— Уверены, что никто не приходил?

Надзиратель качает головой и идет дальше. Адриенна дует на ногти, чтобы высох лак.

— Еще остался, — говорит она, поднимая вверх пузырек. — Хочешь, подтолкну к тебе по полу?

— У меня ногтей нет. Все изгрызла.

— Вот в этом-то и ирония! Некоторым не хватает ума ценить то, чем наградил нас Господь.

Я смеюсь:

— Уж кто бы говорил!

— В моем случае, дорогая, когда пришло время наделять телом, у Господа нашлись дела поважнее. — Она садится на нижнюю койку и снимает теннисные туфли. Вчера вечером она делала педикюр, рисовала крошечные американские флаги. — Вот черт! — ругается Адриенна. — Размазала.