Аннетта вновь посмотрела на рисунки.

— Этот нравится мне больше всего. — Она указала на бело-розовый тюльпан, нижние стороны лепестков которого ближе к стеблю окрашивались в нежнейший серебристо-зеленый цвет.

— Все они стоят немалых денег. Но пестрые — самые дорогие. Посмотри через это, — Вероника протянула Аннетте стеклянную сферу, — сможешь разглядеть детали. Такими стеклами пользуются наши кружевницы.

Молодая клирошанка взглянула на рисунок через лупу.

— Ой, смотрите! — радостно вскрикнула она. — Муравьи!

По стеблю карабкались два крошечных труженика.

Девушка осторожно передвигала устройство по картинкам, восхищаясь мельчайшими деталями. На одном — капли росы сияют на «корне» листа. На другом — над нежными лепестками кружится маленькая бабочка, будто собранная из драгоценных камней. На третьем по цветку, изгибаясь, ползет мохнатая гусеница.

— Они как живые! Кажется, протяни руку — и сорвешь! — восхищенно сказала Аннетта, оторвавшись от рисунков. — Но разве это не весенние цветы?

— Да, рисункам уже много месяцев. Заказал торговец-коллекционер из Англии. Его агент приезжал несколько лет назад, а теперь он снова в Венеции. Недавно пришел снова и заказал еще один рисунок. Сегодня забирает. Когда ты появилась, я наносила заключительные мазки. — Суора Вероника сняла очки и потерла переносицу.

Несмотря на строгий взгляд, так она будто помолодела.

— Воистину права Аннунчиата: вы занимаетесь богоугодным делом. — Аннетта говорила искренне, но художница зыркнула так яростно, словно ее ужалила пчела.

— Мы делаем все, что можем, — сухо ответила она, водрузив очки обратно на нос, — и я действительно считаю свою работу богоугодной, что бы некоторые там ни говорили.

— Простите, я вовсе не хотела…

— Кто-то выращивает растения в саду, кто-то сортирует и высушивает цветы в гербарии, а я… их рисую. И это не тщеславие, — добавила Вероника, сверкнув глазами.

— Кто осмеливается говорить такое? — ужаснулась девушка.

Но Вероника не слушала ее.

— Это богоугодное дело, и я никому не позволю смеяться.

— Конечно, конечно, — попыталась заверить се Аннетта, но старшая монахиня не собиралась менять гнев на милость.

У края кафедры выстроились крошечные горшочки и склянки с минеральными пигментами, из которых мастерица делала краски. Аннетта потянулась за одной и случайно уронила на пол. Стеклянная бутылочка разбилась, и молотая киноварь превратилась в кровавое пятно на полу.

— Что ты наделала! — закричала суора Вероника, отталкивая Аннетту. — Уходи, уходи немедленно!

— Но меня прислали помогать вам!

— Ты ничем не сможешь помочь. Никто не может! — Монахиня встала на четвереньки и попыталась собрать осколки стекла.

— Пожалуйста, позвольте. — Девушка опустилась рядом с ней на колени. — Вы можете порезаться!

— Нет! — Суора Вероника села на пол, вытерла лоб и махнула рукой в сторону винтовой лестницы. — Поднимись туда. Скоро придет посетитель. Я постараюсь навести порядок, а ты подай знак, если кого-нибудь заметишь, — сказала она, как и раньше, бесстрастно.

Аннетта поднялась по винтовой лестнице. В конвенте запрещалось держать при себе книги, но здесь их было просто море. Девушка подумала, что никогда не видела столько томов в одном месте. Некоторые были старыми, другие, казалось, только что переплели в светлую телячью кожу с золотым тиснением на корешках.

Наклонив голову, молодая клирошанка с трудом разбирала иностранные названия: «De Historia Stirpium» [16] , «Der Gart der Gesundheit» [17] , «Herbarum vivae eicones» [18] . Как эти книги попали сюда? Может, их подарили богатые заказчики? Наверное, дорого стоят. Аннетта никогда не питала к чтению особой склонности, хоть и умела, а немногие научные труды, которые ей доводилось держать в руках, были написаны на непонятной латыни.

Девушка посмотрела вниз и увидела, что старшая монахиня все еще стоит на коленях, пытаясь оттереть тряпкой пятна с пола. Руки и платье суоры Вероники запачкались в алой краске. Аннетта задумалась: что значил этот внезапный порыв?

Молодая клирошанка быстро поняла, насколько работа захватывала старшую сестру. Ничего удивительного, что она так разозлилась от одной мысли, что кто-то попробует запретить ей рисовать. Какое все-таки необычное занятие для монахини! В гареме — похожем на монастырь, населенном и управляемом женщинами — могли притеснять физически, но душа оставалась свободной. В конвенте все наоборот. Аннетта подумала о суоре Пурификасьон и аббатисе Бонифации, о неизвестной монахине и ее любовнике, об Аннунчиате и ее саде — и о суоре Веронике с ее рисунками. Несмотря на прошлый богатый опыт, девушка только начинала понимать интриги, соперничество и амбиции монастырских насельниц.