— Суора? Суора!

Ворчливый, скрипучий голос старухи Виргинии. Дверь с глухим звуком ударялась о деревянный кассоне.

— Что случилось? Выходите немедленно!

Аннетта и не подумала открыть. Как она и надеялась, не дождавшись ответа, старая монахиня сдалась и вскоре зашаркала прочь по коридору.

Девушка лежала в постели и смотрела в потолок. Она не смогла бы встать, даже если бы захотела. Нужно обдумать все, что она увидела и услышала. Не подняла тревогу, а пошла за незваным гостем в сад. Беседовала с ним, хоть и против воли. И даже тогда не позвала на помощь. Да, вляпалась…

Аннетте безумно повезло, что утро в монастыре началось с такой неразберихи и никто не заметил, в каком виде она вернулась в келью. Или все-таки заметил? Суора Пурификасьон, кажется, не обратила внимания, будто, как и Урсия, еще не до конца проснулась. Но это не означает, что остальные монахини тоже потеряли бдительность. И по крайней мере одна из них знает, что произошло сегодня ночью: любовница монаркино, кем бы она ни была.

В дверь снова громко постучали.

— Суора Аннетта? Суора Виргиния сказала, что вы нездоровы.

Голос с сильным испанским акцентом. Суора Пурификасьон.

Аннетта молча лежала в постели и думала, что делать.

— Немедленно откройте дверь! Вы прекрасно знаете, что устав запрещает сестрам запираться.

— Мы беспокоимся за вас, — вмешалась суора Виргиния.

«Говор как у деревенской бабы. Беспокоитесь? Ну конечно, две старые клячи, которым до всего есть дело. Не желаю слушать». Девушка отвернулась к стене и с головой укрылась пелериной.

Под покрывалами было темно, мех щекотал нос, но тело наконец-то начало согреваться. Дверь билась о кассоне, но строптивой монашке было все равно. «Да пусть они все повесятся, мне-то что».

Стараясь не обращать внимания на стук и голоса, она задумалась о незнакомце. Почему никак не удается выбросить монаркино из головы? Это поразительно — мужское тело рядом. Худощавое, ни унции лишнего жира. «Странно, — подумала Аннетта, — впервые за долгие годы, практически за всю жизнь, ко мне прикоснулся мужчина».

Той ночью она сказала Евфемии чистую правду: однажды дочь проститутки поклялась себе никогда не иметь дело с противоположным полом. Она вспомнила клиента матери, старика с отвисшим животом. Как гнусно от него воняло! Фу! Никакие помады не могли скрыть запах гниющих зубов и пота. Вспомнила, как он судорожно задышал и трясущимися руками ущипнул ее за соски, как забрался к ней под камизу [12] и попытался засунуть затвердевшее орудие в ее потайное место — даже сейчас тошнить начало.

Но этот мужчина совсем другой. Суора не могла объяснить, чем он отличался, но все же… «Самое странное, — с удивлением подумала она, — я его совсем не боялась». Даже когда он схватил и удерживал ее против воли, девушка разозлилась, но не испугалась. Она на минуту разрешила себе вспомнить его дыхание около ее шеи, губы, которые целовали ее волосы, его запах, крепкое тело.

Но тревога все же взяла свое. Мужчина посмеялся над монахиней, как будто она — пустое место. А взгляд! Неужели в его глазах действительно плескалось отвращение? Аннетта сжалась, вспомнив об унижении. Он презирает ее. Бешеная ярость поднялась и заклокотала в груди. Это она должна презирать его: всего лишь монаркино, простой слуга, судя по одежде, к тому же иностранец.

На минуту прояснившееся сознание снова угасло, и Аннетта заснула.

Мастерская Просперо Мендозы находилась на верхнем этаже семиэтажного дома в еврейском гетто, в крошечной комнатушке размером едва ли с корабельную каюту. Обычно в таких случаях Пола сопровождал Керью, но от него не было вестей с той самой ночи в палаццо Констанцы, поэтому Пиндар пошел туда сам, прихватив выигранный в карты рубин.

Солнце село уже два часа назад, гетто закрыли на ночь, но караульщики хорошо знали купца, и нескольких монет оказалось достаточно, чтобы пройти через кордон. Поднявшись по узкой лестнице в крошечную мастерскую Просперо, Пол постучал условным стуком — четыре коротких, потом два длинных, — толкнул дверь и вошел в комнату.

Несмотря на позднее время, Просперо сидел за рабочим столом с ювелирной лупой в руках, перекинув через плечо длинную бороду, которая почти коснулась пола, когда старик встал.

— Чем могу быть полезен, англичанин? — спросил он, не отрываясь от созерцания драгоценного камня.

— И тебе доброго вечера, друг мой.

— Друг? С каких это пор мы стали друзьями?

Просперо отмерил кусок золотой проволоки и перерезал ее миниатюрными кусачками.

— Ты приходишь сюда, как и все остальные, только для того, чтобы продать или купить драгоценности. Ты мне не друг, — он взглянул на Пола через лупу, — и пусть кто угодно со мной поспорит.

— Если настаиваешь…

Торговец улыбнулся крошечному старичку с длинной бородой и глазами-бусинками, напоминавшему сказочного героя.

— Итак, англичанин, — слегка смягчился Мендоза, — что ты принес сегодня?

Пол достал из кармана красный камень и положил его перед ювелиром.

— Очень хорошо. Взгляну чуть позже, если хочешь.

Просперо указал подбородком на занавеску, разделявшую комнату на две половины.

— Ты опоздал, он уже ждет.

Торговец зашел за штору. У окна, спиной ко входу, стоял невысокий, коренастый мужчина в ярко-желтом тюрбане. Купец посмотрел на восточные одежды и нелепой формы нос размером с баклажан. Амброз Джойс.