— Маня, ты вольна въ своихъ чувствахъ, конечно, и можешь думать обо мн, какъ хочешь. Но я все таки полагаю, что не имю права разстаться съ тобою, не передавъ теб одного дла. Моя жена наконецъ согласилась… даетъ мн разводъ. Хочешь ты…

— Ни за что! — перебила она его рзко, — ни за что! Вы мн ужасны и… противны! Не желайте меня въ жены! Вы бы имли во мн врага везд — въ обществ, въ длахъ, въ кухн, въ спальн…

— Съ врагами мирятся, Маня!

— Можетъ быть, но я не могу.

Она нсколько смягчилась и заговорила спокойне:

— Послушайте! я не знаю, какъ это случилось, что я почувствовала къ вамъ такое отвращеніе, но я не могу. Вся моя гордость кипитъ уже оттого, чтобъ я принадлежала вамъ, а вы хотите, чтобъ я была вашею женою! Да меня замучитъ одно сознаніе вашихъ правъ на меня, необходимость носить вашу фамилію… Я бы съ наслажденіемъ сорвала съ себя кожу тамъ, гд вы цловали и обнимали меня, а вы хотите, чтобъ я жила съ вами!

— Тогда толковать нечего! Но откуда это? откуда?.. Послушай… послушайте, Маня, уврены-ли вы, что вы вполн здоровы?..

Марья Николаевна покраснла. Мысль, что ея настроеніе не совсмъ нормально, приходила ей самой въ голову еще въ Одесс, и однажды она безъ утайки разсказала свое состояніе мстной медицинской знаменитости, явившись къ почтенному эскулапу incognito, подъ чужимъ именемъ. Докторъ съ любопытствомъ выслушалъ ее, пожалъ плечами, развелъ руками и сказалъ только:

— Бываетъ!

— Значитъ, я больна?

— Да, если только вы считаете, что были здоровы, когда влюбились…

— А если нтъ?

— Тогда вы теперь здоровы, а раньше были больны.

— Это не отвтъ, докторъ!

— Что же я могу еще сказать вамъ? У васъ вонъ родильная горячка была, да и роды трудные… Мало-ли какіе аффекты получаются у выздоравливающихъ!.. Вы же еще истеричны.

— И такъ… это временное? — съ испугомъ спросила Марья Николаевна.

— Все, что мы испытываемъ, временно, сударыня.

— Мн надо лечиться, слдовательно?

— Лечиться никогда не лишнее…

— Ахъ, докторъ, вы сметесь надо мною!

— И не думаю, и не смю, но я, право, не знаю, что вамъ сказать. Вы теперь преисполнились отвращеніемъ къ вашему супругу и полагаете, что больны…

— Нтъ, я думаю, что я здорова!

— Въ такомъ случа что же мн прикажете длать? Остается поздравить васъ съ выздоровленіемъ и посовтовать не заболвать вновь… то-есть, по просту сказать, не влюбляться…

— Но вдь я связана съ этимъ человкомъ, докторъ! Онъ иметъ права на меня!

— Ну-съ, тутъ ужъ я ршительно ничмъ помочь не могу: это вн компетенціи моей науки…

— Сдлайте такъ, чтобъ это прошло!

— То есть, лечить васъ отъ здоровья и приворотный корень вамъ дать? Да его въ аптекахъ не обртается. Вотъ что, сударыня, — послдній вамъ сказъ: отправляйтесь-ка вы къ своему супругу и поступайте, какъ вамъ душа подскажетъ, какъ взглянется…. Всего вроятне, что вся эта исторія, когда нервы замолчатъ и улягутся, кончится и ршится въ самую желательную сторону… безъ всякихъ трагедій, разрывовъ и прочаго… Ну, а если нтъ, если не стерпится и не слюбится, ваше дло, какъ поступить… Лекарствице отъ нервовъ я вамъ пропишу… Имю честь кланяться!…

Марь Николаевн показалось обиднымъ, что ея состояніе объясняютъ аффектомъ, движимымъ чисто физическими причинами. Какъ весьма многія, она рзко раздляла свой физическій и духовный міръ и придавала вліянію тла на душу гораздо меньше значенія, чмъ обратно. Ей стало и противно, и досадно, что ея отвращеніе къ Иванову хотятъ лечить насильственной близостью къ нему же.

Эта бесда съ докторомъ вспомнилась ей теперь. Она нахмурилась и ничего не отвтила Иванову.

Василій Ивановичъ взялъ въ руки свою шляпу и повертлъ ее въ рукахъ.

— Теперь послдній вопросъ, — сказалъ онъ, — гд мой ребенокъ?

— Здсь, въ Петербург.

— Зачмъ вы привезли его сюда?

— Затмъ, что я его люблю и хочу иногда видать.

— Онъ у кормилицы?

— Да.

— Я могу его видть?

Марья Николаевна задумалась.

— Я не смю отказывать вамъ въ этомъ прав… вы отецъ; но зачмъ? Я не уступлю вамъ его!

— Да? Вы такъ привязались къ этому… плоду безумія и насилія? — горько попрекнулъ онъ.

— Да. Мн все равно, какъ онъ явился. Я выносила его. Я.мать.