Она не отвчала. Тогда онъ побагровлъ, на лбу его надулась толстая синяя жила, глаза выкатились, полные тусклымъ свинцовымъ блескомъ; онъ шагнулъ впередъ, бормоча невнятныя слова. Марья Николаевна вскрикнула и, обратясь къ Иванову лицомъ, прижалась спиной къ зеркальному стеклу. Ивановъ отступилъ, провелъ по лицу рукой, круто повернулся на каблукахъ и, повсивъ голову на грудь, зашагалъ по гостиной съ руками, закинутыми за спину. Марья Николаевна слдила за нимъ округленными глазами и со страхомъ, и съ отвращеніемъ. Онъ остановился предъ нею.

— Давно это началось? — спросилъ онъ, глядя въ сторону.

— Что?

— Ну… да вотъ это! — вскрикнулъ онъ нетерпливо и, не дожидаясь отвта, махнулъ рукой и опять зашагалъ.

Марья Николаевна растерялась. Когда это началось? — она сама не знала. Не то до, не то посл родовъ. Она помнила только, что когда въ Одесс ей было скучно или больно, ею овладвала тупая, узкая, сосредоточенная тоска, изъ эти моменты у нея не было иной мысли, кром раскаянія въ нелпой своей связи. «За что я страдаю и буду страдать?» думала она, сперва обвиняя себя одну. Какъ эгоистическій инстинктъ самооправданія привелъ ее отъ нападокъ на себя къ нападкамъ на Иванова, — она не замтила. Взвшивая сумму позора, лжи, болзни и непріятностей, полученныхъ отъ ея связи, она находила эту сумму слишкомъ большою сравнительно съ наслажденіемъ, подареннымъ ей любовью, — и, съ чисто женскимъ увлеченіемъ, утрировала сравненіе, преувеличивая свои печали и унижая радости. Въ ней уже не было любви, ни даже страсти, но стыдъ сознаться себ, что она безъ любви принадлежала мужчин и скоро будетъ имть отъ него ребенка не дозволялъ ей ясно опредлить своя отношенія къ Иванову: «Да, я люблю… — насильно думала она, — но какая я была дура, что полюбила!» Но посл родовъ — подъ впечатлніемъ этого страшнаго физическаго переворота — она и сама словно переродилась. Удрученная болзнью, она не имла ни времени, ни охоты останавливаться мыслью на чемъ-либо помимо своего здоровья, а между тмъ, когда она встала съ постели, то вопросъ ея связи оказался уже непроизвольно ршеннымъ, втихомолку выношеннымъ въ ея ум и сердц. Она встала съ чувствомъ рзкаго отвращенія къ прошлому году своей жизни. Ей какъ-то стало не стыдно теперь думать, что любви не было, — наоборотъ казалось, что было бы стыдно, если бы была любовь. Свое паденіе она считала боле или мене искупленнымъ чрезъ рожденіе ребенка и болзнью, и теперь у нея осталось только удивленіе, какъ съ нею могла случиться эта связь.

— Это безуміе, мерзость! — съ отвращеніемъ думала она.

Василій Ивановичъ сталъ противенъ ей по воспоминаніямъ. Когда она представляла себ его фигуру, лицо, руки, она себ не врила, что это тотъ самый человкъ, кому она такъ долго принадлежала. «Какъ можно было любить его? И онъ… какъ онъ смлъ подумать, что я его люблю?» Ей понравилась возможность выгораживать себя въ своемъ паденіи, распространять свое новоявленное отвращеніе и на прошлое время, уврять себя, будто Василій Ивановичъ всегда былъ противенъ ей, будто она — жертва, взятая силой. И она себя уврила. И безпричинная, и тмъ боле лютая, что безпричинная, злоба къ Иванову разгорлась еще сильне и упорне. Мало по малу Марья Николаевна совсмъ потерялась въ мор навязанныхъ себ лжей и недоумній. Къ тому времени, какъ хать въ Петербургъ, она окончательно перепутала свой дйствительный міръ съ выдуманнымъ, Иванова настоящаго — съ фантастическимъ, загубившимъ ее звремъ, котораго она боялась, ненавидла, чьи узы надо было съ себя сбросить во что бы ни стало. Когда онъ вошелъ къ ней, она держала въ своемъ ум образъ фантастическій, и только страхъ заставилъ ее принять поцлуй Иванова; затмъ черезъ секунду образъ фантастическій смнился настоящимъ, страхъ исчезъ, осталось только отвращеніе и ршимость отвязаться. Тогда-то Марья Николаевна и заговорила, и вышло все, что случилось. Не могла же она передать всего этого двумя словами, а много говорить она не хотла и боялась, что не суметъ, а потому упорно и тупо молчала, враждебно глядя предъ собой.

— Послушай, Маня… — возвысилъ голосъ Ивановъ, хрипя и съ трудомъ проглатывая вдыхаемый воздухъ, — послушай… отчего же это такъ? Вдь я… я, кажется, ничего не сдлалъ теб такого, за что бы можно было такъ круто перемниться ко мн…

Марья Николаевна ободрилась: зврь былъ ршительно неопасенъ!

— Да, вы — ничего, то-есть, по крайней мр… ничего новаго… Но я — много!

— Ты другого полюбила? — быстро спросилъ Ивановъ, блдня.

— Нтъ… я никого не люблю… Я только много думала и вглядывалась въ наши отношенія и убдилась, что мы съ вами не пара!

Ивановъ, молча, барабанилъ пальцами по столу.

— Что же такъ поздно, Маня? — съ горечью сказалъ онъ, качая головой, — я вдь такой же, какъ и былъ. Я вдь часто теб говорилъ, Маня: ты и умница, и красавица, и образованная, а я — что я предъ тобою? Сама же ты мн зажимала ротъ: молчи! я тебя люблю! А теперь, когда я думалъ, что мы связаны неразрывно, когда у насъ есть ребенокъ… ты теперь вдругъ сама разрушаешь нашу любовь…

— Не говорите про любовь! Какая любовь? Ея не было!

— Какъ не было? Маня! что ты?

— Никогда, никогда!

— Ты не любила меня?

— Нтъ!

— Да что же тогда было между нами!? — вскричалъ онъ, разводя руками, — я не понимаю! Ты знаешь, что я всегда смотрлъ на тебя свято, какъ — не хвалясь скажу — рдкій мужъ смотритъ на жену… а ты говоришь: не было любви! Что же было?

— Грязь была… безуміе съ моей стороны!

— Маня! Опомнись, что ты говоришь! Но клевещи на себя! Вспомни, что предъ тобой — отецъ твоего ребенка! Ты мать и наврное его любишь! Какъ же теб не совстно обижать его, называть его плодомъ… безумія, то-есть, попросту сказать, разврата?..

Красные огоньки забгали въ глазахъ Марьи Николаевны, и кровь прилила къ вискамъ.

— Какъ ты смешь такъ говорить? — закричала она. — Я, я развратная? и это ты сказалъ? ты смешь плевать на меня? ты, погубившій меня? ты, кого я не знаю, какъ проклинать! Ты… подлецъ! ты силой взялъ меня!.. Ай!

Она отпрыгнула въ сосднюю комнату, потому что Ивановъ съ почернвшимъ отъ бшенства лицомъ бросился на нее, крутя надъ головою сжатыми кулаками. Теперь онъ былъ дйствительно похожъ на выдуманнаго Марьей Николаевной звря. Онъ догналъ ее и, схвативъ за плечи, толкнулъ такъ, что она, перелетвъ чрезъ свою комнату, ударилась о стну плечомъ и упала на колни.

— Не лгать! — завопилъ онъ, — слышишь? Все — кром лжи. Ты сама знаешь, что клевещешь! Я на тебя Богу молился, и я не подлецъ… Охъ!

Онъ бросилъ растерянный взглядъ, ища стула, направился было къ нему, но вдругъ, совсмъ неожиданно, слъ на полъ и, всхлипнувъ какъ ребенокъ, закрылъ лицо руками. Марья Николаевна глядла на него мрачно: ей не было его жаль, у нея ныло ушибленное плечо… Гнвное негодованіе Василія Ивановича было слишкомъ правдиво, чтобы спорить съ нимъ, но Марья Николаевна была такъ возбуждена, что охотно бросила бы ему въ лицо снова свою клевету, если бы не боялась. Наплакавшись, Ивановъ всталъ, налилъ себ изъ стоявшаго на стол графина воды, выпилъ ее залпомъ и заговорилъ тихо и спокойно: