– Наказать?
– Рогожин вцепился в меня взглядом.
– А как?

– А вот это решать вам, товарищ капитан. Как прикажете, так и будет.

– А если решу что его надо посадить?

– У меня другое мнение, - пожимаю плечами, - но если надо, значит надо.

Маришка неожиданно похлопала в ладоши:

– Вот видишь, Руслан, а мальчик то подрос. И научился понимать, что есть не только его хочу...
– и слегка расслабившись, начала накручивать на пальчик локон, вновь пытающийся попасть в глаза.
– Вот только если я правильно поняла, предатель успел хорошо отметиться, и это хорошо...

– Хорошо!!!
– в негодовании вскрикиваю.

– Ах, оставь, Егор, - отмахнулась все еще чрезвычайно сосредоточенная девушка.
– Я имела в виду совсем другое, - и неожиданно подмигнув, укорила: - Не только ты можешь ошибиться в подборе слов. Я же хотела сказать, ты правильно отметил, что это возмездие, - и слегка изменив интонацию: - Справедливое возмездие.

Рогожин и Степаныч понимающе переглянулись. То есть все всё понимают, кроме меня. Ну да ладно, все равно рано или поздно расколются, я и так уже столько знаю и кое о чем догадываюсь, что долго это не продлится. Скорее всего, меня просто подготавливают к приему какой-то информации, которую я могу не правильно воспринять, вот и полощут мозги. Ну да ладно подождем.

– Кстати, как зовут-то нашего визави?
– наконец-то сподобился узнать Рогожин.

– Капитан Крымов Станислав Олегович. Служил там же где и мы, до перевода.

– Крымов...
– командиры переглянулись.
– Как интересно...

– Вы что его знаете?

– Знаем, - задумчиво протянул Рогожин, а Степаныч непроизвольно сжал кулаки, поблескивая глазами.
– Но сперва надо убедиться, что это он. С майором посоветоваться...

– Но вы меня с собой возьмете?

– Обязательно.

Как и следовало ожидать, обсуждения этого вопроса на этом прекратилось. Сосредоточенная и задумчивая Маришка, попрощавшись, исчезла, и мы остались одни. Разговор как-то сразу перестал клеиться, так как каждому из нас было о чем подумать. Но все же я решил попробовать задать еще один вопрос:

– Руслан, Степаныч, помните тогда перед операцией?.. Васильев упомянул генерала НКВД, который лег на гранату, спасая детей.

– Помним.

– Мне тогда показалось, что он это специально упомянул, на что-то намекая. Больно остро вы тогда среагировали... Я даже подумал, что это чей-то родственник.

– Какой наблюдательный, - протянул Степаныч.
– А что ты еще подумал?

Рогожин же просто сидел со стеклянным взглядом и пялился в стенку.

– Ну, не знаю, - в растерянности чешу затылок.
– Подумал, а смог бы я вот так? Еще подумал, что такой человек заслуживает уважения. Даже если был садистом и палачом.

– Садистом и палачом?
– грустно улыбается прапорщик.
– Ты что думаешь в НКВД, именно такие служили. Хотя учитывая, как извратили нашу историю... Ты хоть не думаешь, что войну американцы выиграли?

– Не-е-ет... Я как то брякнул похожую глупость, так у папки чуть инфаркт не приключился. Это был единственный раз, когда он мне врезал, так разозлился. После этого я школу поменял. Батя сказал, что учиться в подобном месте, где так преподают историю, я не буду. Так что поверьте, в подвиге русского народа я не сомневаюсь.

– Правильный у тебя папка, - улыбнулся Степаныч, - но бил все равно мало.

– Мало, - со вздохом соглашаюсь.

Руслан все так же сидел погруженный в свои мысли и никак не реагировал на разговор.

– А насчет генерала? То это был мой дед - отец моей матери. Погиб задолго до моего рождения. И садистом он не был, как и большинство профессионалов. А вот палачом - да. Ты ведь, Егорка, тоже, по сути, палач. И пытал и убивал, и казнил виновных. Или ты считаешь иначе?

– Нет, - говорю тихим голосом, - но кто-то должен это делать.

– Правильно. Так почему не мы? Или мой дед?

– Да я что, Степаныч? Я ведь и говорю, что уважение испытал. Это ведь страшно, лежать и знать, что сейчас умрешь!

– Нет. Не страшно, - очнулся от задумчивости Руслан.
– Не страшно, если знаешь, что война закончена. Только немного жаль, что не увидишь больше дочь и жену, не понянчишь внуков. Но все это перевешивается тем, что из маленьких детских ручек, выпадает граната. Пусть эти руки и принадлежат немецкому ребенку, - и, опустив голову, вновь уходит в себя.