В конце концов он взял лист бумаги, карандаш и начал рисовать мраморную статую. К его удивлению, картина получилась очень живой, будто перед ним сидела настоящая натурщица, фантазия внесла свою лепту, и вскоре у Говарда получилась его идеальная картина. Об этой женщине он грезил бесчисленное количество раз, но не о той, которую изображала скульптура. О другой, волнующей чувственной наготой, полными грудями и лицом мисс Джонс. Ах, как часто Картер изучал ее лицо! Ему знакома была каждая мелочь, каждый волосок ее прически, ее густые, выгнутые дугой брови, длинные ресницы и загадочные темные глаза с едва различимыми зрачками. Слева над верхней губой была крошечная ро'динка, которая слегка шевелилась при разговоре. Но самых больших умений художника требовали губы Сары: посередине они были полными и чувственными, как вишня, и сужались к уголкам рта.

Говард испугался, когда в дверь библиотеки трижды постучали, – это был знакомый сигнал.

– Ну как, справляешься с работой? – спросила мисс Джонс, наблюдая за Картером, вновь запирающим дверь библиотеки. – Идет помаленьку, спасибо, что спросили, – угрюмо ответил Говард. В глубине души он уже решил, что бросит архивную работу. Он хотел лишь выбрать удачный момент, чтобы сообщить об этом Саре. Пусть этим занимается Чемберс или еще кто-нибудь!

Сара Джонс была в хорошем настроении, что вызывало у Говарда еще большее неприятие. Сара заметила рисунок, который Картер оставил на письменном столе, и, прежде чем Говард успел убрать листок, взяла его. Говард почувствовал, как кровь ударила ему в голову, он отчаянно подыскивал объяснение или отговорку, но Сара не оставила для этого времени.

Она узнала себя и взглянула на Говарда. Лицо ее словно окаменело. Потом она подошла к юноше и отпустила пощечину.

Ни резкая кратковременная боль, ни унижение, почти парализовавшее Говарда, не шли ни в какое сравнение со стыдом, который он сейчас испытывал. Он был готов зареветь от своей беспомощности, и не было причин скрывать эти слезы. Говард таращил глаза на мисс Джонс и не подозревал, что и Сара в этот момент едва сдерживала слезы. Но те слезы были совсем иными. Сара злилась на себя за свой импульсивный, несдержанный поступок: разве стоило наказывать Говарда за то, что он изобразил ее обнаженной? Этот рисунок льстил ей, ведь Картер изобразил ее в виде греческой богини. Это был комплимент. Для юноши на голову выше ее оплеуха была совсем неуместной.

– Говард, посмотри на меня! – произнесла Сара.

После долгих колебаний Картер отважился сделать это. Она видела, что он едва сдерживает слезы. Тогда Сара обняла его и прижалась к его щеке.

– Я не хотела этого, Говард, прости меня! – прошептала она.

Картер все еще не мог прийти в себя. Его руки безвольно болтались, не касаясь мисс Джонс. Сара подумала, что таким поведением он демонстрирует безразличие к ее нежному жесту. Поэтому она взяла его за запястье и положила его руку себе на талию, а ее губы приблизились к его губам.

Когда она коснулась его слегка раскрытыми губами, Говард почувствовал то, чего в его жизни еще не было. Он никогда такого не испытывал. Словно разряд электрического тока ударил в его губы и растекся по всему телу. Он ощущал странный жар, который шел от губ по всему телу, жар, от которого Говард зашатался и едва не потерял сознание.

Секунду назад, проклиная Сару, он твердо решил, что она должна исчезнуть из его жизни. А теперь он жаждал, чтобы это мгновение длилось вечно. Была ли это любовь?

Говард не знал ответа на этот вопрос, ведь он еще никогда не любил женщину – ни мать, ни Кейт и Фанни. То, что он чувствовал сейчас, удивило его: страстное желание тела, его мужская сила росли, и Говард не стеснялся показывать этого, когда прижимался к Саре. Она в свою очередь отвечала на его возбуждение.

Говард думал, что любовь можно определить по мечтаниям и нежности, как он тайно читал в романах сэра Френсиса Тролоппа и Чарльза Левера, но сейчас он чувствовал необузданную страсть и дикое восхищение. Еще час назад в его фантазиях образ Сары послужил толчком для создания рисунка. Теперь же она не противилась, когда Говард касался ее груди. Он расстегнул пуговицы на ее блузке и зарылся лицом в складку корсета между двумя белыми холмиками.

Сара тихо застонала, будто ей было больно, но на самом деле это был стон удовольствия. В глубине души она слышала голос: «Ты с ума сошла, Сара, так не должно быть, что ты делаешь?» Но Сара отказывалась думать и отвечать на вопросы, которые ей задавала совесть. Она хотела почувствовать этого юношу, несмотря на то что в этот знойный день могла лишиться всякой благопристойности.

Сара часто думала, что так и останется до конца своих дней старой девой, ведь ей уже было двадцать восемь, а она еще не спала ни с одним мужчиной. Для женщины с прекрасным телосложением и современным образом жизни это не считалось позорным и не было целью, к которой стоило стремиться. Просто до сих пор не было подходящей возможности. К тому же, когда Сара вспоминала о Сэме, торговце провиантом из Ипсвича, или о Чарльзе Чемберсе, то даже радовалась этому. Любовные романы, которые она заводила, подчиняясь разуму, а не страсти, заканчивались катастрофой.

Пока Сару мучили вздорные мысли, она попятилась к столу барона и потащила за собой Говарда.

Тот до сих пор не понимал, что с ним происходит. Уже взрослый, юноша позволял делать с собой все, что угодно. Изумленный и страстный одновременно, Говард, казалось, пребывал в сказке. Поначалу он вел себя сдержанно, как и все, с кем это происходило впервые, но его поведение быстро изменилось. Он понимал, что и Сара хочет того же, он улавливал ее нежность и желание, которое уже давно взяло верх над разумом. И Говард чувствовал себя так, как еще никогда в жизни.