– Добродетель… – словно размышляя о чем-то, произнес он еще раз и перевел взгляд на Роуан. – Но что именно в ней заставляет вас это чувствовать?

– Печаль, – ответила она и отвернулась. Положив руку на витрину, она пристально смотрела на немецкую куклу, несравненно менее естественную, сидящую внутри на маленьком деревянном стульчике. «MEIN LEIBLING» – значилось на карточке. «Моя возлюбленная». Она была не столь декоративна и скромнее одета. Она не была кокетлива, явно не старалась пробуждать чье-то воображение и все же лучилась, как и совершенная Бру, каким-то своим, неуловимым очарованием.

– Печаль? – переспросил он.

– Печаль о своего рода женственности, которую я утратила или не имела вообще. Я не сожалею об этом, но печаль остается, печаль о чем-то потерянном, о чем я мечтала, когда была молода…

А затем, взглянув на него снова, она сказала:

– Я не могу больше иметь детей. Мои дети оказались чудовищами. И все вместе они похоронены под одним деревом.

Он кивнул. Его лицо весьма красноречиво выражало симпатию, но он не проронил ни звука.

Были еще другие слова, которые ей хотелось сказать: что она не догадывалась о том, какое искусство и красота могли быть сосредоточены в царстве кукол, не догадывалась, что на них можно смотреть с таким интересом, что они так отличаются друг от друга и обладают невероятной искренностью и непостижимым очарованием.

Но, погружаясь глубоко в самые холодные места своей души, она думала: «Их красота – печальная красота, и, хотя я не знаю почему, такова и ваша красота».

Внезапно она почувствовала, что, если бы Эш поцеловал ее сейчас, если бы он почувствовал в себе такое желание, она подчинилась бы с большой легкостью, что любовь к Майклу не остановила бы ее. И она надеялась, что такие мысли не придут ему в голову.

Естественно, Роуан не собиралась позволять себе тратить время на подобное чувство. Она сложила руки на груди и прошла мимо него в новую неисследованную область, где правили германские куклы. Здесь царили смеющиеся и надувавшие щеки обычные девушки в домашних хлопчатых платьицах. Но Роуан и не видела теперь никакой выставки. Она не переставала думать, что он стоит прямо позади нее и наблюдает за ней. Она ощущала его взгляд, чувствовала его легкое дыхание.

Наконец она оглянулась. Его глаза удивили ее. Они были заряжены эмоциями, в полной мере отражая внутренний конфликт, и свидетельствовали о том, что Эш даже не пытается утаить от нее свои чувства.

«Если ты сделаешь это, Роуан, – подумалось ей, – ты навеки утратишь Майкла».

Она медленно опустила глаза и, мягко ступая, пошла прочь.

– Это волшебное место, – сказала она через плечо. – Но я так страстно мечтаю поговорить с вами, послушать вашу историю, что могу насладиться этим зрелищем в другой раз.

– Да. Разумеется. Майкл, наверно, проснулся и, скорее всего, заканчивает завтракать. Почему бы и нам не подняться? Я готов к боли. Я готов к странному удовольствию отчитаться во всем.

Она следила за тем, как он устанавливает большую французскую куклу в стеклянный шкаф. И снова его тонкие пальцы совершили быстрые деловитые движения, поправляя ей волосы и юбки. Затем он поцеловал себе пальцы и передал поцелуй кукле. Закрыл стеклянную витрину, повернув в замке маленький золотой ключ, и спрятал его.

– Вы мои друзья, – произнес он, оборачиваясь лицом к Роуан, потом протянул руку и нажал на кнопку лифта. – Я думаю, что буду любить вас. Опасное чувство.

– Мне не хотелось бы становиться опасной, – возразила она. – Я слишком глубоко подпала под ваше влияние и потому не хочу, чтобы наше знание друг о друге ранило или разочаровывало. Но скажите мне: в настоящий момент вы любите нас обоих?

– О да, – сказал он. – Я готов встать перед вами на колени, чтобы умолять позволить мне любить вас… – Его голос понизился до шепота: – Я готов следовать за вами на любой край света.

Она отвернулась, вошла в кабину лифта, чувствуя, как пылает разгоряченное лицо. Все расплывалось перед ее глазами. Через минуту зрение вновь стало четким, она бросила последний взгляд на кукол в прекрасных одеждах, и дверь, скользя, закрылась.

– Мне жаль, что я сказал вам это, – прошептал он смущенно. – Не стану отрицать, с моей стороны это было бестактно.

Роуан кивнула.

– Я прощаю вас, – шепнула она. – Я слишком… слишком польщена. Это правильное выражение, не так ли?

– Нет, «заинтригована» подошло бы больше, – сказал он. – Или «спровоцирована»… Но вы на самом деле вовсе не польщены. И любите его столь сильно, что я ощущаю огонь этой любви, когда нахожусь рядом с вами. Я хочу этого. Хочу, чтобы этот огонь осветил меня. Я не должен был произносить такие слова.