— Ай! — Я смотрю вниз. По моим ребрам расползается гематома.

— Тебе стоит проверить ребра, Мак.

— Я думала, ты как раз этим и занимаешься.

— Я имею в виду осмотр врача. Тебя нужно отвести к Патрику, просто на всякий случай.

— Ни за что, — огрызаюсь я. Патрик — последний, кого бы я хотела сейчас видеть.

— Мак…

— Я сказала нет, значит нет.

Боль пульсирует в моих ребрах, когда я делаю вдох, но я хотя бы могу его сделать, и это радует.

— Как-нибудь выживу, — отшучиваюсь я и подбираю свою футболку.

Уэс опускается на мою кровать, и я едва успеваю натянуть футболку, как раздается стук в дверь, и, не дождавшись ответа, на пороге возникает мама с тарелкой овсяного печенья с изюмом.

— Маккен… Ой.

Она неправильно оценивает открывшуюся перед ней картину: полуголого Уэсли, устало растянувшегося на моей постели, меня, поспешно натягивающую футболку (чтобы скрыть синяки). Я изо всех сил стараюсь выглядеть смущенно, и это не так уж сложно.

— Привет, Уэсли. Я не знала, что ты здесь.

Это, конечно, наглая ложь, потому что мама, как бы она меня ни любила, не станет заходить ко мне с тарелкой печенья и полным кофейником, а уж тем более с такой милой улыбкой на лице. Когда она успела вернуться домой?

— Мы вместе ходили на пробежку, — быстро говорю я. — Уэс пытается помочь мне вернуть спортивную форму.

Уэсли делает несколько подчеркнуто неуклюжих движений «на растяжку», ясно давая понять, что бегун из него такой же, как балерина. Я его убью.

— М-м-м, — откликается мама. — Ну, что ж… я тогда просто… положу их вот здесь.

Она ставит печенье на нераспакованную коробку, не сводя с нас глаз.

— Спасибо, мам.

— Спасибо, миссис Бишоп, — говорит Уэсли. Я замечаю, что он смотрит на печенье с улыбкой голодного волка. Он почти такой же талантливый лжец, как и я, и это понемногу начинает пугать.

— И кстати, Мак, — говорит мама, стянув одно печенье с тарелки.

— Да?

— Оставь дверь открытой, пожалуйста, — невинно щебечет она, похлопав ладонью по дверному косяку, и уходит.

— И как давно мы с тобой… м-м-м… бегаем? — невинно интересуется Уэс.

— Несколько дней. — Я запускаю в него печеньем.

— Это радует. — Он ловит печенье на лету и тут же схомячивает. Потом снимает с прикроватного столика медведя. Медведь больше не носит глупые пластмассовые очки — я положила их рядом перед тем, как отправилась за братом. У меня начинает болеть сердце. Пропал, пропал, пропал, — стучит пульс у меня в голове.

— Это его медведь? — спрашивает Уэс с искренним состраданием. Я понимаю, что это не его вина — он не в состоянии это осознать — но я ненавижу, когда люди так себя ведут.

— Бен ненавидел этого медведя, — признаюсь я. Но Уэсли все равно осторожно и почтительно ставит его на место.

Я падаю на кровать. Что-то больно впивается мне в бедро, и я вытягиваю из кармана ключ Отряда.

— Мы висели на волоске, — замечает Уэс.

— Но мы это сделали, — говорю я.

— Да. Мы это сделали.

Он собирается улыбнуться, но вдруг становится серьезным. И я тоже чувствую, в чем дело.

Уэс достает из кармана свой Архивный лист, а я — свой. Мы одновременно разворачиваем их и видим одно и то же сообщение.

Эта комната мне знакома.

Холодные мраморные полы, полки, уставленные древними фолиантами, длинный стол по центру. Здесь меня принимали в Хранители.

Сейчас за этим столом сидят люди, так же, как в тот раз, но их лица переменились. Даже отсюда слышно, как в Архиве бушует обрушение.

Мы с Уэсли стоим, выжидая. Первая моя мысль — что я избежала одного трибунала лишь для того, чтобы попасть под другой. Но утренний хотя бы был заслуженным. В этом же я не вижу смысла.

Сидящий за столом Патрик злобно сверлит нас глазами. Интересно, как долго он репетировал этот змеиный взгляд. Наверное, готовился перед нашим приходом. На мгновение это кажется мне таким смешным, что я с трудом сдерживаюсь. Потом я смотрю на остальных, и веселые мысли испаряются сами собой.

Рядом с Патриком сидит Лиза, и ее лицо абсолютно непроницаемо.

Рядом с Лизой, лихорадочно прижав к груди блокнот, сидит Кармен.

Во главе стола — Роланд, скрестивший руки на груди.