— А тебе идет красный цвет, — пытаюсь пошутить я.

Он вытирает окровавленную щеку и разглядывает свою ладонь.

— Знаешь, я готов с тобой согласиться.

С кончиков моих мокрых волос на диван капает вода. Я примостилась на краю подушки и разглядываю ключ Отряда, лежащий в моих ладонях. Прислушиваясь к равномерному шипению душа, я жалею, что он не в состоянии смыть навязчивую мысль, которая вертится у меня в мозгу. Покручивая дедушкин ключ в руках, я задаю себе один и тот же вопрос.

Мог ли Роланд предугадать все это?

Откуда Роланду знать, что ключ нам понадобится? Неужели это простое совпадение? Дед никогда не верил в совпадения и говорил, что это просто лишний шанс для людей, которые не любят доискиваться до правды. Но дед верил Роланду. И я ему верю. Я его знаю. По крайней мере, я думаю, что знаю. Он первый решил дать мне шанс. Он взял всю ответственность на себя. Он может ради меня обходить правила, а иногда и нарушать их.

Душ выключается.

Я отправила Джексона на Возврат своими собственными руками. Как он мог сбежать второй раз за неделю? Его должны были уже поместить в отсек с красными карточками. Он не мог проснуться во второй раз. Если только его не разбудили и не выпустили нарочно.

Дверь в ванную открывается, на пороге стоит Уэсли. Его черные волосы больше не торчат колючками, а мягкими прядями спустились к лицу. Подводка смыта. На голой груди висит ключ на веревочке. Он подтянут, очень худ, но под кожей отчетливо бугрятся мышцы. Слава богу, он в штанах.

— Справился? — Я убираю ключ в карман.

— Не совсем. Мне нужна твоя помощь.

Уэсли снова скрывается в ванной. Я иду к нему.

На полке у раковины выстроился батальон лекарств и средств первой помощи. Может, стоило отвести его в Архив, но порез у него на лице не такой уж серьезный — у меня однажды был намного страшнее, а мне сейчас не хочется объяснять Патрику, что случилось.

Порез снова начинает кровоточить, и Уэсли промакивает его клочком туалетной бумаги. Я копаюсь в специальной аптечке и нахожу тюбик со специальным клеем.

— Наклонись ко мне, жердь, — говорю я, пытаясь касаться его только ватным тампоном, но ни в коем случае не голыми руками. Из-за этого я не могу нормально размазать средство, промахиваюсь и капаю Уэсу на подбородок. Уэсли вздыхает и берет меня за руку. Шум вспыхивает у меня в голове, пронзительный, как перебор электрогитары.

— Ты что творишь?! — возмущаюсь я. — А ну отпусти!

— Нет, — просто отвечает он, отбирает у меня тампон и клей, отшвыривает их в раковину, и прижимает мою ладонь к своей голой груди. Шум становится оглушающим. — Тебе придется разобраться с этим.

Я морщусь как от зубной боли и стараюсь перекричать шум в своей голове:

— С чем разобраться?

— Как обрести тишину. В этом нет ничего сложного.

— Для меня есть! — огрызаюсь я, пытаясь оттолкнуть его, заблокировать шум, построить между нами воображаемую стену, но становится только хуже.

— Все потому, что ты пытаешься бороться с шумом. Ты пытаешься отгородиться от него. Но люди состоят из шума, Мак. Весь мир полон шума. И чтобы обрести тишину, не стоит отталкивать от себя все окружающее. Нужно, наоборот, погрузиться в него. Вот и все.

— Уэсли, пожалуйста, отпусти.

— Ты умеешь плавать?

Рок-группа беснуется у меня в голове, где-то между ушами и глазами.

— Какое это имеет значение?

— Хорошие пловцы не борются с водой. — Он берет другую мою руку. Я смотрю ему в глаза и вижу, что даже при слабом освещении они поблескивают золотинками теплой карамели на карем фоне. — Они движутся вместе с ней. Сквозь нее.

— И что?

— А то, что тебе пора перестать бороться. Позволь шуму стать белым. Позволь ему превратиться в воду, в океан. И просто плыви.

Он не сводит с меня золотистый взгляд.

— Просто плыви, — шепчет он.

Это противоречит моему непреодолимому рефлекторному желанию: я не могу перестать уклоняться, не могу впустить в себя шум.

— Поверь мне, — говорит он.

Нервно выдохнув, я решаю попробовать. Отпустить себя. На мгновение шум Уэсли волной окатывает меня, громче, чем обычно, проникая до самых костей и эхом отдаваясь в голове. Но затем понемногу он начинает успокаиваться, угасать. Он становится равномернее. Превращается в белый шум. Он везде и нигде одновременно, окружает меня, обвевает меня, но впервые за все это время не бушует в моей голове. Я выдыхаю.

Уэсли выпустил мою руку и унес шум со своим прикосновением.

Я смотрю, как он улыбается, и удивляюсь. Это не кокетство, не хитреца и не флирт. Это искренняя гордость за меня. Я не могу ничего с собой поделать и улыбаюсь в ответ. А потом меня накрывает головная боль такой силы, что я жмурюсь и кладу голову на раковину.

— Первые шаги, — сияя, говорит Уэс. Он протягивает мне тюбик с клеем. — Ты не будешь против замазать мне рану? Я бы не хотел, чтобы остался шрам.

— Спрятать его мне точно не удастся, — говорит он, спустя некоторое время глядя на себя в зеркало.