– Эх, болезный, как тебя корежит-то, – вздохнула старушка. – Ты кого искал-то? Может, ничего с ней и не случилось? Может на работе она?

Иван посмотрел на подсевшую к нему старушку с непонятно откуда затеплившейся надеждой. Может быть, и правда, нет никакой опасности? А все это только он сам себе накрутил? Может быть, с душой всегда так случается – болит, болит, а непонятно – отчего.

– Надежда ее зовут, Надя, – он кивнул головой на подъезд.

– Хотела бы, сынок, тебе помочь, – сказала старушка, – да видно – нечем. Знаю я Надьку-то. Вон с какой тебя судьба-то столкнула... Тоже поломанная вся изнутри... Третий день домой не приходит она... Зря сидишь здесь, вряд ли и сегодня придет. Уехала она, что ли? Никто ее уже три дня не видел...

Все надежды Ивана вновь рухнули куда-то вниз, под ноги, и рассыпались прахом. Взгляд его снова остановился на асфальте и сделался еще угрюмее. Старушка встала и, почему-то, слегка поклонилась Ивану.

– Прости, сынок, – сказала она, – грешник ты большой, но уж больно болит у тебя нутрё, сил нет смотреть на тебя... Ты душу-то свою не сжимай в кулак, она у тебя, душа, и без того слабенькая, того гляди – задохнется... Ты ее отпусти, душу-то, а уж она тебя тогда сама приведет туда, куда надо...

Старушка подняла руку и погладила Ивана по голове. Каким-то древним и давно умершим в нем инстинктом пахнуло на Ивана от ее прикосновения. Он неожиданно для себя взял эту старую, сморщенную руку своей и прижал ее к щеке. Его щеки были мокрые, и он не сразу понял, почему, не сразу вспомнил, что это называется – слезы. Иван плакал, и ему было больно от этих слез, и, в то же время, казалось, что со слезами приходит и облегчение...

– А ты не плачь, сынок, – сказала старушка и погладила его своей ладонью по щеке. – Слезы – это обман, вода одна и больше ничего. Все у тебя образуется... Раз душа жива еще, значит и ты жить будешь...

Ивану стало стыдно. Он встал и сразу же обнаружил, что старушка ниже его намного, едва до плеча ему достает. Он наклонился к ее уху, почувствовав, что именно так и надо сделать для того, чтобы сказать то, что он хотел сейчас сказать, и прошептал:

– Спасибо... мама... Помолись за меня своему милосердному богу...

Сказав это, он повернулся к ней спиной и пошел прочь, не зная еще, куда, но чувствуя, что не может оставаться рядом с этой старой женщиной и не сотрясаться от еле сдерживаемых рыданий. Он не знал, что такое с ним происходит, не знал, почему это происходит – он чувствовал только, что превратился в сгусток боли, и если ее не выплеснуть сейчас из него, он просто разорвется от этой боли и ощущения своего бессилия.

Поворачивая за угол, он неожиданно столкнулся с Крестным. Не дав Ивану даже успеть почувствовать что-либо от этой встречи, Крестный схватил его за руку и потащил куда-то вбок, вглубь соседнего с надиным двора, на ходу приговаривая:

– Слава Создателю! Видно есть бог у меня, мой личный бог, и он следит за тем, чтобы дела мои постепенно налаживались...

Пройдя двор, Крестный и Иван оказались на тихой улочке внутри квартала, по которой не проносились друг за другом торопливые машины и не сновали один за другим озабоченные москвичи.

Дойдя до первого летнего кафе, за стоящими на улице столиками не было ни одного человека, Крестный усадил безвольно следовавшего за ним Ивана, взял им обоим по бутылке пива и уселся рядом с ним.

– Расскажи, Ваня, что случилось с тобой? Почему ты здесь? Обложили тебя в Поволжье, а ты ушел от них? Так было? Ну, что же ты молчишь, Ваня?

Иван не в силах был сейчас объяснять Крестному, как он оказался в Москве. Он нисколько не боялся Крестного, только какое-то, чуть заметное чувство неудовлетворения самим собой, оттого, что не выполнил все же порученное ему задание, у Ивана было. Но мысли его были заняты совсем другим, и Крестный со своими расспросами о Поволжье показался Ивану какой-то несерьезной мелочью, случайно возникшей на его пути.

– Помолчи, Крестный! – резко сказал ему Иван. – Мне твои дела пока до фени. У меня своих дел хватает. И они еще похреновее твоих...

Крестный слушал Ивана с изумлением. Перед ним сидел совершенно другой человек, Это был не тот Иван, которого знал Крестный, с тем Иваном у этого осталось только чисто внешнее сходство. Крестный просто недоумевал. Что за нервная барышня сидит рядом с ним? Это – Чеченский волк? Это – Гладиатор? И какой это к черту Отмороженный, когда у него дрожит все внутри.

«Нет, – подумал Крестный, – совсем испортили мне мальчишку. Надо его срочно... лечить! Вот оно то самое для него слово. Если какое-то место болит, значит, надо это место ампутировать... А теперь покопаемся немного в „его делах“, как он выражается... Нет, Ваня, не только твои это дела, наши это дела, общие, и я о них знаю, пожалуй, побольше твоего...»

– Ваня! Ну ты меня просто обижаешь! – делано возмутился Крестный. – Когда это я тебя в беде бросал? Ты скажи мне старому волку, что стряслось с тобой, мы живо твоей беде поможем... Да и что могло с тобой случиться? Неужели ты встретил человека, который сильнее тебя и меньше тебя боится смерти? Извини, Ваня, но я тебе не верю – таких не бывает. А если ты мне не веришь – давай спросим всех тех, кого ты убил за время, пока работаешь со мной... А еще лучше – давай всех спросим – всех тех кого ты убил... Уж они-то должны знать, что умерли от удара руки мастера... Или ты, Ваня, чего-то испугался? Так этого вообще быть не может. У тебя, Ваня, органа нет, которым человек боится. У тебя нет органа страха...