— Никогда в жизни не видел столько снега.

И как только здесь могут жить люди?

— Жизнь тут дешевле, чем в Нью-Йорке, — пояснила Рози.

— Сколько нам еще ехать? — спросил Стейс.

— Примерно полтора часа. Хотите облегчиться?

— Нет, давай уж доберемся до места.

— Если только ты не хочешь остановиться, — сказал Стейс Рози.

Та покачала головой, крепко держась за руль, глядя прямо перед собой, на заснеженную дорогу и медленно падающие снежинки.

Часом позже они проскочили маленький городок.

— Еще пятнадцать минут, — предупредила Рози.

Мощная машина преодолела крутой подъем, и на вершине маленького холма они увидели серый особняк, окруженный полями, укутанными ровным белоснежным покровом. Его не касались ни нога человека, ни колесо автомобиля.

Рози подкатила к парадному входу, они вылезли из кабины. Она нагрузила их чемоданами и коробками с рождественскими подарками.

— Заходите в дом. Дверь открыта. Мы здесь обходимся без замков.

Фрэнки и Стейс поднялись по ступеням, открыли дверь. Прошли в огромную гостиную, стены которой украшали головы лесного зверья. В камине размером с большую пещеру ярко горел огонь.

Внезапно снаружи донесся шум мотора «Кадиллака», и в гостиную через боковые двери вошли шестеро мужчин. Все с оружием. Их главарь, гигант с густыми усами, сказал с легким акцентом: «Не двигайтесь. Чемоданы не бросать». И тут же пистолеты уперлись им в спины.

Стейс сразу все понял, а Фрэнки поначалу испугался за Рози. Ему понадобилось тридцать секунд, чтобы сообразить: шум мотора и отсутствие Рози взаимосвязаны. Ужас охватил Фрэнки, когда ему открылась истина: Рози была приманкой.

За день до Рождества Асторре пришел на вечеринку, которую Николь устраивала в своей квартире. Она пригласила своих коллег-юристов и членов общественных организаций, в работе которых участвовала, в том числе и активистов Движения за запрещение смертной казни.

Асторре любил вечеринки. Нравилось ему болтать с людьми, которых он никогда больше не увидит, которые вращались совершенно в других кругах. Иногда он знакомился с интересными женщинами, и тогда мимолетная встреча, случалось, перерастала в короткий роман. И он всегда надеялся влюбиться: ему недоставало любимой женщины. В тот вечер Николь напомнила ему об их страстном романе, оставшемся в далеком прошлом, очень добродушно, не пытаясь уколоть.

— Ты разбил мне сердце, когда повиновался отцу и уехал в Европу.

— Безусловно. Но это не удержало тебя от встреч с другими мужчинами.

По какой-то причине в этот вечер Николь относилась к Асторре с особой теплотой. Доверчиво, словно школьница, брала за руку, целовала в губы, прижималась всем телом, словно чувствовала, что он вновь покидает ее.

Его все это смущало, поскольку угольки страсти по-прежнему тлели, разжечь их не составляло труда, но он понимал: в сложившейся ситуации роман с Николь станет чудовищной ошибкой. И помешает принятию необходимых решений. Наконец она подвела его к группе гостей, представила.

В этот вечер в квартире играл маленький оркестр, и Николь попросила Асторре спеть. Конечно же, отказываться он не стал, и они вместе исполнили старинную итальянскую любовную балладу.

А когда он пел Николь серенаду, она прижималась к нему и заглядывала в глаза, словно что-то искала в его душе. После последнего аккорда с тяжелым вздохом поцеловала его и отпустила от себя.

Как выяснилось чуть позже, Николь приготовила Асторре сюрприз. Подвела его к красавице с широко посаженными, светящимися умом серыми глазами.

— Асторре, это Джорджетт Силк, которая руководит сейчас кампанией за запрещение смертной казни. Мы часто работаем вместе.

Джорджетт пожала ему руку, похвалила пение.

— Вы напоминаете мне молодого Синатру.

Асторре просиял.

— Спасибо. Он мой кумир. Все его песни я знаю наизусть.

— Мой муж тоже его большой поклонник. Мне по душе песни Синатры, но решительно не нравится его отношение к людям.

Асторре вздохнул, понимая, что с этим спорить бесполезно, однако не мог не вступиться за своего кумира:

— Да, но мы должны разделять творчество и человеческие качества.

Маневр Асторре позабавил Джорджетт.

— Неужели? — Ее глаза игриво блеснули. — А я вот не думаю, что нам следует прощать бесчувственность и дебоши, не говоря уже о насилии.

Асторре видел, что Джорджетт не собирается сдавать позиции, и пропел несколько строк одной из наиболее известных песен Синатры, не отрывая взгляда от ее серых глаз, увидел, что она не может сдержать улыбки.

— Ладно, ладно, — покивала она. — Я признаю, что песни хорошие. Но еще не готова оправдать его.