— Может, вы и драться не умеете?

— Умею, но не танцую, — и ретировался.

— Серпентарий какой-то, — заметил Ронан.

— Боятся потерять форму от безделья, — ответила я. Судьба, какое счастье понимать, что главной проблемой на данный момент является мелкая пакость со стороны Шур или Грюндера, и даже если им удастся напакостить, то никто не умрет, да и вообще особо не пострадает. От этой мысли я расплылась в улыбке.

— Разрешите пригласить вас, — раздался бархатный голос. Мое блаженство провалилось во «врата», это Соболев. Я с вежливой улыбкой вложила свою руку в его, и мы закружились, я старалась не смотреть на него.

— А вы были правы, леди некст Викен…

— Вы тоже, лорд Соболев…

— Мир?

Я озорно улыбнулась:

— Нет, война на полное уничтожение.

— Кровожадная, — он включился в игру. — А почему же, позвольте узнать?

— Увы, вы заставили меня дать клятву самой себе, и пока я не выполню ее, мира между нами не будет.

— И в чем же вы поклялись?

— Тайна!

— Какой кошмар… Меня сживут со свету?

— Нет, всего лишь лишат аппетита.

— Ну вот вы и выболтали…

Я рассмеялась.

— Я готов съесть много конфет и тем самым надолго лишиться аппетита…

— Мне не нужна капитуляция без боя!

— Значит, все-таки война?

— Война!

И в следующую секунду я оторвалась от пола, он закружил меня в горизонтальной поддержке, я заставила себя расслабиться и принять нужную позу, откинувшись и вытянув руку.

— Сдаетесь?

— Ха!

Ему пришлось закончить вращение и вернуть меня на землю, музыка стихла, я наткнулась на совершенно бешеный взгляд Синоби. Соболев его тоже заметил.

— Вы с ним? Это правда?

— Я сама по себе, — сказала я твердо, посмотрев в глаза Соболеву.

Однако я решила, что лучше где-нибудь спрятаться, пока страсти улягутся, и отправилась на балкон, но там был Грюнд.

— Помирились? — мрачно спросил он. Ах, ну да, это он о Соболеве.

— Вовсе нет, обменялись объявлениями войны.

— Да? А с виду не скажешь.

Я решила не продолжать разговор и молча оперлась о перила в шаге от него.

— Все-таки, что между вами было?

— А? — он отвлек меня от раздумий. Что ж тебе неймется! Похоже, Соболев слишком много для него значит.

— Да ничего не было, танцевала как-то для него, пока ученицей была, ему понравилось, в младшие жены звал, отказалась…

— Ничего себе…

— Твоя очередь. Что значит «ничего себе»?

Грюнд инстинктивно огляделся.

— Совсем молодым он влюбился в младшую Шур, очень красивая девочка была, ангелоподобная, но улетела на задание и не вернулась. С тех пор он не любит нежных блондинок и смотрит только на гейш.

— Да, — мне вспомнились уговоры Соболева, — дела…

— Дела… — согласился Грюнд, серьезно и как-то строго взглянув на меня. — И каково это — держать в руках чью-то жизнь и быть кому-то полновластным хозяином?

Я опешила, но потом поняла, что это он о Даниэле.

— Это страшно.

Я отвернулась от Грюнда, вот гадина, все настроение испортил. Резануло чувство вины: мы празднуем, а виновник торжества…

— Страшно? — удивленно спросил Грюнд.

— А ты считаешь, что я должна пыжиться от собственной значимости и превосходства? — зло ответила я.

— Нет. Прости. Ты странная девушка.

— На себя посмотри! Не переживай, я буду заботиться о нем…

Он молча кивнул. И тут меня накрыло, разрозненные факты и предположения помимо моей воли собрались в единую картину, я попыталась отогнать получившийся вывод, не нужны мне чужие тайны. Грюнд все это время всматривался в меня. Я отвернулась.

— Умная…

— Дурак! — ой, зря это я.

— Дурак, — согласился он. Кляня себя за ненужное любопытство, спросила одними губами:

— Знает?

— Догадывается, — тем же способом ответил Грюнд, и мы молча уставились в ночь. Отец прав, я генератор проблем, и в первую очередь для себя, ну зачем мне личная жизнь некст Грюндера и его отношения с Соболевым?

— А что у тебя с тем ректором с Дезерта?

— Любопытство кошку сгубило.

— У нее девять жизней.

— Ты свои девять еще в флаере исчерпал.

Он рассмеялся, а потом серьезно сказал.

— Ответь мне, чтобы не спрашивали другие.

— Первая любовь…

— Да? Я думал, первая любовь — это тот донжан.

— Тот донжан — друг детства, — горько сказала я. Слезы полились из глаз, я внезапно осознала, какая пропасть между мной теперешней и той, что принимала Эфенди и Алекса перед отлетом на Дезерт, никогда мне не стать прежней беззаботной, самоуверенной девчонкой. Детство кончилось.

— Прости меня. Прости дурака. — Я отмахнулась, не в силах остановить слезы. Платка ни у меня, ни у него не было, он вытащил насколько можно широкий рукав рубашки из армкамзола и стал им вытирать слезы, приобняв меня.