— А вы уверены, что вы не можете быть святым?

— Уверен.

— Тогда почему вы стали священником?

— Одно время я думал, что мое призвание… ну, в общем, духовное призвание.

— И что же произошло?

— Мало-помалу оно становилось все менее реальным.

— Духовное?

— Да.

— А материальное все более и более реальным?

— Да.

— Но вы по-прежнему верите в духовное?

— Да… да, конечно, я по-прежнему верю в духовное… Я верую в бога. В Иисуса Христа. Да. Я священник. Я служу мессу. Но это становится все менее реальным; все менее и менее реальным. — Он поглядел на недопитый бокал в руке и проглотил оставшееся виски.

— А революция, — спокойно спросил Генри, — становится все более и более реальной?

— Да, — ответил Элан. — Для меня… теперь… это — единственная реальность.

В семь часов Элан ушел, а в половине восьмого Генри сел ужинать с женой и дочерьми.

— Что было нужно этому священнику? — спросила Лилиан.

— Я сам его пригласил, — сказал Генри. — Он интересный человек.

— Какой-то он противный, скользкий, — сказала Лаура.

— С чего ты это взяла? — спросил Генри.

— Не знаю. Может, потому что он священник.

— А по-моему, это, наоборот, очень хорошо, — сказала Луиза, — что даже в католической церкви при всей ее реакционности среди священников встречаются радикалы.

— Ну, Элан-то бесспорно радикал, — сказал Генри.

— Я знаю, — сказала Луиза.

— Ты разговаривала с ним, когда у нас был прием?

— Нет. Это Дэнни мне сказал.

— Я надеюсь, по крайней мере, что он не из тех радикалов, что устраивают бунты? — сказала Лилиан.

— О господи, мама, — сказала Луиза. — Чем, по-твоему, он должен заниматься, если он радикал? Ходить голосовать?

— Можно, казалось бы, обойтись без иронии, когда ты говоришь с матерью, — сказала Лилиан.

— Элан несомненно веритв насилие, — сказал Генри, — но, мне кажется, он никогда не пойдет дальше какой-нибудь обыкновенной стычки с полицией.

— Конечно, он пойдет дальше, — сказала Луиза. — Он же не либерал и не станет ждать, пока ему проломят череп.

— Ну что ж, — сказал Генри, — поглядим.

— Ты думаешь, — сказала Луиза, — что если у тебяне хватает духу сделать что-нибудь, так, значит, и у других тоже.

— Ну вот, началось, — сказала Лилиан. — Опять за старое.

— Нет, — сказала Луиза. — Не за старое — ведь теперь папа признает, что должно быть предпринято что-то решительное, он только не знает что.

— Кто тебе сказал, что я придерживаюсь такого мнения?

— Дэнни и… Джулиус.

— Кто бы ни сказал, это же неправда! Генри, дорогой, возрази ей, — сказала Лилиан. — Ты же знаешь,что надо делать.

Генри покраснел и промолчал.

— Ты не считаешь нужным сообщить дочерям? В конце концов это ведь их тоже непосредственно касается.

— А что такое? — спросила Луиза. — Что ты надумал делать?

— Я еще не окончательно решил, — сказал Генри.

— Твой отец намерен отдать кому-то свои деньги, — сказала Лилиан.

Дочери молча смотрели на отца. Потом Лаура спросила:

— Это правда, папа?

— Да… Возможно.

— Что ж, я считаю, это грандиозно. В самом деле, папа.

— Спасибо, — сказал Генри и улыбнулся своей младшей дочери.

Луиза не проронила ни слова.

— А как ты думаешь? — спросил ее Генри. Луиза явно была в замешательстве.

— Мне кажется, — сказала она, — что это… все же лучше, чем ничего.

— Спасибо, — повторил Генри, на этот раз с иронией. — Между прочим, — добавил он, — тут возникает — и твои друзья Дэнни и Джулиус, без сомнения, разъяснят это тебе, — возникает кое-какое затруднение.

— Рада слышать, — сказала Лилиан.

— Какое затруднение? — спросила Луиза.

— Ну, прежде всего, — сказал Генри, — встает вопрос: кому эти деньги должны достаться?

— А разве ты не можешь просто отдать их беднякам, живущим в гетто? — спросила Лаура.