— Вот потому я и смеялся.

— А как ты угадал?

— Угадал! Уж больно ты аккуратненькая, прилизанная. Прямо как с витрины на Пятой авеню.

— Жаль, что я произвожу такое впечатление, — сказала она, краснея.

— Никогда ни о чем не надо жалеть, — сказал Джесон Джонс и улыбнулся. — Ну-ка, попробуй. — Он протянул ей сигарету, и она неумело затянулась, а Джесон Джонс снова рассмеялся и показал ей, как надо курить. Наркотик подействовал на нее не сразу, но к концу вечера ей вдруг стало весело и легко, она почувствовала, что голодна и ей хочется ласки. Она проболтала с Джесоном часа два; потом он куда-то исчез, и она вернулась домой одна.

На следующий день она пошла на лекции, но восторженное состояние, в котором она пребывала первые дни занятий, исчезло. Она непрестанно вспоминала Джесона Джонса — его худое лицо и поджарую фигуру, его сардонические речи бывалого парня. Она не могла примириться с мыслью, что не встретится с ним больше, и четыре дня подряд бродила по Беркли с приятным и волнующим чувством ожидания, а на пятый день, как тому и надлежало быть, чья-то рука легла ей на плечо, когда она покупала «Рампартс», и она увидела, что он стоит возле нее,

— Где ты пропадала? — спросил он.

Она улыбнулась, пожала плечами.

— Везде понемножку.

Он понимающе усмехнулся и сказал:

— Угости-ка меня кофе.

Они вышли из книжного магазина и направились в закусочную, она заказала для него кофе, а он вывернул карманы в доказательство того, что у него нет ни цента.

— Как же ты живешь? — спросила она.

— Ну перехвачу мелочишку там-сям или заставлю какую-нибудь девчонку сварганить для меня что-нибудь.

Девчонку? Она сама до смерти хотела бы быть этой девчонкой — увидеть, как он будет есть то, что она ему «сварганит».

— Мне кажется, моих кулинарных познаний хватило бы на рубленый шницель, — сказала она.

Он кивнул.

— Только я люблю, чтоб потолще, — сказал он.

— Ну что ж, — сказала она. — Так когда?

— Сегодня вечером я занят, — сказал он.

Ее настроение сразу упало.

— А завтра, пожалуй, можно. Она снова воспрянула духом.

— Ты придешь к нам?

Он поглядел на нее.

— У тебя там еще две унылые девицы, так что ли?

Луиза сама сказала ему это при первой встрече. Она смущенно пожала плечами.

— Лучше ты приходи ко мне.

Его комната на Пратт-стрит была такая же грязная и такая же диковатая, как ее хозяин. Он явно жил здесь уже давно. На стенах, затянутых красным войлоком, прибитым к штукатурке медными мебельными гвоздиками с большими шляпками, были пришпилены всевозможные плакаты и листовки — политические, психоделические, цветные и одноцветные, белые и черные. Постелью ему служил просто широкий матрац, покрытый пестрой индийской тканью. В комнате стояли стол и стул, на полу лежала грубая циновка, но не было ни гардероба, ни комода за полной их, в сущности, ненадобностью, так как все, что Джесон имел, он носил на себе. В углу на полу было сооружено нечто вроде алтаря с маленькой бронзовой статуэткой пляшущего Шивы; тут же лежала арабская трубка, и из чубука, курясь, торчал кусок ладана, разливая благовоние, заглушавшее запахи, исходящие из других источников. Впрочем, Луиза все равно бы их не заметила. Это louch [24] романтическое жилье привело ее в состояние блаженного восторга. Оно укрепляло ее мнение об этом человеке.

Спокойно усевшись на матрац (больше тут сесть было не на что), она бросила на пол плетеную сумочку, где лежали пакеты с фаршем и нарезанным луком, а также банка с бобами.

— Как у тебя здесь здорово, Джесон, просто замечательно!

Против ожидания ее похвала почему-то не понравилась Джесону, он нахмурился.

— Жилье как жилье, — сказал он.

Луиза прикусила язык, проклиная себя за свое простодушие и восхищаясь Джесоном еще больше, оттого что он может быть так холодно безразличен к своим необыкновенным красным стенам.

— У тебя есть тарелки? — спросила она.

Он молча порылся в ящике, на котором стоял Шива, и извлек оттуда сковородку, две тарелки, две вилки и две кружки. Тарелки и вилки были сальные, со следами присохшего яичного желтка.

Луиза вынесла все это на площадку лестницы, где была небольшая раковина и газовая горелка, на которой стоял чайник. Она достала свои аккуратненькие пакетики с фаршем и приправой, распаковала, смешала все на одной из тарелок, слепила два толстых шницеля и поставила их на огонь. Потом перемыла тарелки и вилки, открыла банку с бобами и насыпала в кружки быстрорастворимый кофе. Между делом она искоса поглядывала на Джесона: он поставил на проигрыватель пластинку, вид у него был скучающий. Счастливая улыбка заиграла на ее губах, и она снова занялась стряпней.

Когда шницели были готовы, она подала их Джесону, и он съел их, не проронив при этом ни слова. По его глазам нельзя было угадать, нравится ему еда или нет, но по тому, как его зубы вгрызались в мясо, а губы захватывали бобы, было видно, что ест он с аппетитом.

— Ты это здесь раздобыла? — спросил он Луизу, кивком показав на свободную блузу, которая была на ней надета, из пестрой материи примерно такого же рисунка, как его рубашка, только в синих, а не в зеленых тонах.

— Да, — сказала Луиза.