Такой разговор состоялся утром, и хмурый, нечесаный Пафнутьев, нависнув над своим столом, медленно перебирая слово за словом, все больше убеждался – схватки не избежать.

– Можно? – в дверь заглянул Андрей.

– Входи. Дома ночуешь?

– А где же еще?

– Завязывай. Сегодня утром звонил Бевзлин... Он сказал, что тебя уже нет. Кровью, говорит, буду отмывать свой «Мерседес».

– Значит, достал я его.

– Да, это тебе удалось. Теперь вот что... Дуй к Овсову, забирай младенца и вези вот по этому адресу. – Пафнутьев набросал на бумажке несколько слов. – Спросишь Антонину Ивановну... Ей и вручишь. Бумажку тут же проглоти. Адрес забудь.

– Так круто?

– Видишь ли, охота идет не только за тобой, но и за младенцем... Он может выступить в качестве вещественного доказательства, если ты мне позволишь так выразиться. В нем, в младенце, остались следы предварительной обработки.

– Значит, и на этом зарабатывают...

– И очень неплохо. Если, конечно, удастся переступить через кое-что в себе самом. Товар хорошо сохраняется, причем с каждым днем цена его растет. Стоит он... Ничего он не стоит. Сообщат матери, что умер ребенок, она поплачет-поплачет да и успокоится. Нового зачнет. А многие мамаши и рады избавиться – эти европейско-американские хмыри с помощью российского телевидения убедили их, что живут они хуже некуда, что ребенка позволить себе не могут. Наши дуры и поверили. Если на Канарские острова поехать она, видите ли, не может, то и ребеночка вырастить ей не под силу. Опять же зеленоглазые телевизионные задрыги об этом талдычат ей с утра до вечера. Ну, ничего, помолясь, доберемся и до них, расчистим их вонючие конюшни.

– А почему зеленоглазые? – улыбнулся Андрей.

– От непомерного употребления внутрь долларовых вливаний. Ладно, задача ясна?

– Овсов все знает?

– Он тебя ждет.

– Тогда я уже в дороге, – Андрей направился к двери.

– Постой! – успел крикнуть Пафнутьев. – Значит, так... Готовность номер один. Понял?

– Уже провел мобилизацию, – усмехнулся Андрей.

– Пройди к нашему завхозу, или как он там у нас называется... И получи пистолет. Команду я уже дал.

– Даже так? Вообще-то я противник оружия...

– Давно? – спросил Пафнутьев и уставился на Андрея долгим взглядом.

– Виноват, Павел Николаевич. Намек понял.

– Получи и делай с ним что хочешь. Я не о тебе думаю, думаю о себе. Я должен знать, что сделал все возможное, чтобы избежать людских и материальных потерь. Вопросы есть?

– Все понял, Павел Николаевич, – и Андрей вышел.

Пафнутьев снова навис над столом и в какой-то момент вдруг понял, что похож сейчас на Шаланду, который вот так же, нахохлившись, рисовал толстым пальцем узоры на пыльном стекле – узоры подробно отражали смятенное состояние шаландинской души. Пафнутьев тоже попытался что-то изобразить на полированной поверхности, но, поймав себя на этом странном занятии, убрал руки со стола.

– Здравствуйте, Павел Николаевич! – дверь распахнулась, и на пороге возникла тощеватая фигура Худолея. Обычно он тихонько просовывал голову в приоткрытую дверь и молча дожидался, пока Пафнутьев посмотрит на него, пригласит в кабинет. А чтобы войти вот так... Это что же должно случиться, чтобы Худолей врывался, не спрашивая разрешения и хлопая дверью? – подумал Пафнутьев, не изменив ни позы, ни взгляда. – Я пришел к тебе с приветом рассказать, что солнце встало! – продолжал орать Худолей.

– Что у тебя встало? – хмуро спросил Пафнутьев. – Ну-ка, ну-ка, интересно даже.

– Солнце, Павел Николаевич, солнце! – Худолей не пожелал услышать срамного намека в словах Пафнутьева. – Я пришел к вам с радостным сообщением, Павел Николаевич! Веселитесь, Павел Николаевич! Танцуйте!

– Прям счас? – поинтересовался Пафнутьев.

– В гастрономе напротив появилась водка под названием «Золотая рожь». Бутылки литровые. Пробка винтовая. Вкус – потрясающий. Хмель – как в юные годы, как после первой в жизни рюмки.

– И что же из этого следует?

– Дуйте за бутылкой, Павел Николаевич! – нахально заявил Худолей и изогнулся в горделивой позе, выпятив грудь и вскинув подбородок.

– Так, – протянул Пафнутьев. – Круто. Надо же, как, оказывается, весна на тебя подействовала... Ты так ведешь себя, будто познакомился с прекрасной девушкой и она ответила тебе взаимностью.

– Насчет взаимности не знаю, не уверен, но с одним человеком я познакомился. Только сейчас. Вы слышали такую фамилию – Бевзлин? Слышали?

– Ну, слышал, – насторожился Пафнутьев.

– Забудьте. Нет такого человека, нет такой фамилии.

– Куда же все это подевалось?

– Ушло в небытие. Безвозвратно. Раз и навсегда. Будто никогда и не было.

– Ну, что ж... Спасибо. Рад слышать.

– За бутылкой смотаетесь, Павел Николаевич?

– Смотаюсь, – Пафнутьев тяжело кивнул головой, с трудом снова ее подняв. – Говори уже наконец.

– Отпечатки пальцев на тисках, в которых была зажата голова непутевого Самохина Михаила Михайловича. Отпечатки пальцев на снимках, которые недавно мусолил здесь вонючий Бевзлин, мир праху его!