Вообще-то Фёдору не по чину самолично следить за переправой противника, и генерал-майор Тучков за это устроит хорошую головомойку, но батальон находится в свободном поиске, что позволяет более вольно трактовать требования Устава. Да, не по чину! Но если очень хочется? Хочется сделать самый первый выстрел в этой войне, чтоб когда-нибудь с гордостью рассказать внукам и правнукам... Или не говорить, пусть сами прочитают в учебниках истории.

Военному человеку вообще свойственна малая толика тщеславия, и капитан Толстой не являлся исключением. Но, как ни странно, головокружительная карьера не испортила его характер. В двадцать шесть лет получив под начало батальон Красной Гвардии, по негласной табели о рангах стоящий между егерской бригадой и пехотной дивизией, он оставался всё тем же Фёдором Толстым, что попал когда-то в штафбат под командованием прапорщика Александра Павловича Романова.

Ранняя счастливая женитьба ли на то повлияла, или непременное участие во всех без исключения военных мероприятиях как за границами Российской Империи, так и внутри её, но Фёдор Иванович прослыл среди подчинённых добрым, строгим и заботливым командиром. Среди солдат бытовало поверье, что смерть панически боится их капитана, и старается обходить батальон стороной, предпочитая добывать пропитание среди неприятельских рядов. Мнение укрепил случай, произошедший во время недавнего Тифлисского замирения, когда... Впрочем, зачем вспоминать былое, если новый враг пришёл незваным и топчет родные пажити? Что, разве в Царстве Польском сельскохозяйственные угодья называются как-то иначе? Это неважно, всё равно топчут, причём пока безнаказанно.

– Готово, вашбродь!
– бодро отрапортовал покончивший с настройкой аппарата связист.

– Ага, - кивнул капитан, и сунул солдату листок бумаги.
– Ты передавай пока, а я малость поближе гляну. Как закончишь, живо дуй к нашим.

– Так ведь...

– Не рассуждать!
– прикрикнул Толстой, прекрасно понимающий, что его намерения немного противоречат полученному из штаба дивизии приказу.

– Совсем не рассуждать?

– Только сейчас. И смотри у меня тут!
– командир подумал, и добавил ласково.
– Или в морду дать?

Угроза подействовала, хотя капитан ни разу не был замечен в рукоприкладстве к нижним чинам. Наверное, солдату не хотелось стать первым.

– Пошёл я, - Толстой закинул за спину винтовку со странным утолщением на конце ствола, похлопал по патронной сумке на поясе, и растворился в густых кустах.

А связист вздохнул, перекрестился, и, скосив глаза в бумажку, привычно захлопал шторками гелиографа, в паузах протирая толстую линзу в крышке аппарата. Работа как работа... лишь бы тучки не набежали.

От разнообразия и многоцветья неприятельских мундиров рябило в глазах. Красные, синие, зелёные, белые, красно-синие, бело-красные, сине-зелёные и прочие, самые немыслимые сочетания...Ну что за радуга, право слово? Они воевать собираются, или бал-маскарад устраивать? Нет, не дошла ещё просвещённая Европа до понимания разницы между полевой и парадной формами. В первой всё, в том числе и красота, пожертвовано ради удобства и незаметности, а во второй можно появляться исключительно в свете, блистая перед дамами звёздами орденских знаков и золотом эполетов.

Сам Толстой в светло-зелёном, в цвет высокой травы на небольшом пригорке, и со стороны выглядит... А никак не выглядит - никто не смотрит в его направлении, отдав всё внимание завязшим в илистом дне пушкам.

– Экую древность с собой таскают, - капитан вслух прокомментировал очередную попытку выдернуть из воды громоздкого и тяжёлого бронзового монстра.
– В этой дуре немногим меньше двухсот пудов будет.

Речка, скорее даже широкий ручей, не собиралась отпускать добычу, и плевать хотела на усилия шестёрки лошадей, упорно месивших копытами мокрую глину крутого берега. Ругательства на не менее чем четырёх языках носились в воздухе, и столпотворение имело все шансы поспорить с Вавилонским.

Сами виноваты - переправившаяся в первую очередь кавалерия вдрызг разбила брод. А двинувшиеся следом артиллеристы не придумали ничего умнее, как взять чуть левее. Это вам не благословенная Франция, идиоты! Здесь любая лужа обладает шляхетским гонором и мечтает превратиться в непроходимое болото, обязательно независимое от других болот, и населённое собственными упырями.

Эта речка не стала исключением - справа и слева от единственного во всей округе брода она разливалась, образуя великолепные, поросшие камышом топи. Просто мечта охотника на пернатую дичь. И на французов, разумеется.

Толстой разложил на чистой тряпочке патроны - в лежачем положении доставать их из поясной сумки несподручно. Интересно, успеет отстрелять дюжину, прежде чем неприятель определит его местоположение? Вроде бы должен успеть и больше - механик, изготовивший изобретённый Иваном Лопухиным глушитель на винтовку, клятвенно заверял, что приспособление выдержит не менее сорока выстрелов.

Ну, с Богом? Кулибинка нового образца калибром в четыре линии сухо кашлянула, и на обтянутом белыми лосинами животе французского полковника появилась аккуратная дырочка. Ещё одну... на этот раз в голову офицера-артиллериста. Третья пуля досталась разукрашенному, будто павлин толстяку с отвисшими щеками, по всей видимости, генералу из какого-то карликового итальянского королевства. Именно там любят висюльки, перья, жесткие от золотого шитья мундиры.