Когда Дмитриев встал, вся спина его была окровавленной, руки висели вдоль туловища, как плети, но блаженная, счастливая улыбка играла на его бескровных, тонких губах.

— Мой друг. Мой милый друг. Как мне благодарить вас? Вы воскресили меня. Вы исцелили меня!

Боря стоял, как каменное изваяние, бледный, какой-то нездешний. Хотелось рыдать, упасть на пол, кусать свои руки, но что-то мешало. Слезы были глубоко, и от этого было еще мучительнее и горше.

— Кирилл! Кирилл! Это ужасно.

— Борис Арнольдович! Вы не понимаете. Это прекрасно.

— Нет, это болезнь, ужасная, тяжелая.

— Я не знаю, как назвать это, болезнь или нет, но… — Кирилл замолчал. Глаза его, в которых горели жуткие, колющие огни, потухли.

Темное море шумело особенно резко. Ветер дул в лицо, забирался в одежду и пронизывал тело. Желтые, засохшие листья шелестели трогательно и грустно.

— Не будем говорить об этом.

(Пауза.)

— Я уйду из дома.

— Куда?

— К Николаю Архиповичу. Все обдумано. Решено. Когда мы будем ехать в Петербург, я исчезну. Найдутся люди, которые скажут, что я утонул в море. Меня не будут искать. Я буду свободен.

— Кирилл! Вы нежный и добрый. Пишите иногда. Но все же, зачем к Николаю Архиповичу?

— А куда же? Скажите — куда? А у него хорошо. Вечером горят лампады, свечи и образа особенно ласковы. Взгляд Христа. Я люблю взгляд Христа. Я люблю Николая Архиповича.

— А это?

— Что это?

— Ну, то, понимаете? Цепи?

— Ах, это. Но я люблю. Мне нравится.

— Нет, нет, это все напускное. И образа и свечи. Я чувствую. Я к вам расположен, поверьте, все по-другому надо.

— Нет, нет, я все сам знаю.

— Как хотите… А осень какая? Страшная…

— Что?

— Осень страшная.

— Да, здесь всегда так. Скоро все уедут. И мы. Ах, скорее бы.

— Я пойду домой. У меня сестра есть Верочка.

— Верочка?

— Да.

— А в Петербург?

— Потом в Петербург.

— Я тоже буду там. Позже. Когда забудут обо мне. С Николаем Архиповичем. Он обещал.

— Ах, вы о нем?

— Да, да.

— Почему-то мне жутко.

— Не знаю. Холодно, должно быть. Пора идти. А меня ведь еще раз пороли.

— Что? Ах, этот ветер…

— Еще раз пороли. Николай Архипович говорит — счастливый. Все к лучшему. Я больше не огорчаюсь.

— Я здесь, я здесь. Как это вы меня не заметили?

— Мама. Мама. Вот он.

— Ах, я слепушкой стала совсем. Беглец наш. С урока. Прямо домой. Наконец-то.

— А вы ждали? Боже мой, неужели ждали?

— Борик, Борик, как тебе не стыдно. Конечно, ждали.

— Верук. Ты стала большой и красивой совсем другой. В пенсне.

— Ах, да, я немного изменилась. К худшему? Правда?

— Нет, нет.

— Ну, идем, идем. Ты проголодался? У нас теперь повар. Видишь, как важно. К чаю варенье малиновое. Мое собственное. И котлеты с косточками. Любимые.

— Верунчик, Верунчик, а мне казалось, что…

— Ах, потом, потом.

Боря смотрел на знакомые улицы, деревья, магазины и сердце сжималось от неизвестных причин. Не-то радость тихая не-то печаль…

— Верочка. Я не надолго.

— Хорошо. Хорошо. Я сама скоро еду в Москву.

— Вот и отлично. Поедем вместе. Да?

— Должно быть. А наш карапуз (младший брат Бори) по тебе соскучился.

— Боже мой! Боже мой! Вера, Вера, знаешь, я почти что счастлив.

— Вера, ты меня очень презираешь?

— Я?

— Да, ты.

— Я люблю тебя, Боря.

— Да? Любишь все-таки, но…

(Пауза.)

— Нет, не презираю, но…

— Мне жаль тебя.

(Пауза.)

— Вера, почему ты не хочешь поговорить серьезно об этом?

— Зачем? Ты меня все равно не убедишь.

— Вера, но если мне противно.

— Что противно?

— Ты же знаешь, что.

(Пауза.)

— Ах, Боря, тем хуже.

— Но, что же мне делать? Убить себя? Это глупо. Наконец, я хочу жить, хочу до ужаса, до безумия. Я все перенесу и горе, и лишения, и презрение, но я хочу жить и быть хоть капелюшечку счастливым.

Вера засмеялась.

— Ты, как в детстве. Так же говорил. «Мама, дай мне капелюшечку варенья».

— Ах, Вера, я серьезно, а ты…

— Я не пойму этого. Ведь я не виновата в том, что не понимаю.