— Я?

— Ну, словом, я бы вас не мог полюбить.

(Пауза.)

— С чего вы взяли? Мне совершенно не нужна не дружба ваша, не любовь.

— Тем лучше.

— Почему он вам не нравится?

— Кто?

— Вы же понимаете. Литвинов.

— Потому что нравитесь вы.

— Это каламбур?

— Нет. Это жизнь.

— Что это с вами? Вы серьезно?

— Да. Совершенно.

— Я удивляюсь.

— Чему?

— Вы то бредили Литвиновым, а теперь…

— Я бредил его стихами, и теперь брежу, а его я не люблю.

— А меня?

— Да.

— Что «да»?

— Люблю.

— Вы как женщина. Такой же нервный, капризный.

— А вы не догадливый.

— Ах, не хочу я быть догадливым. Не хочу. Слышите? Мне жалко вас. О, как жалко.

Что это? Неужели опять одиночество? Опять муки и горечь? Леша два дня не приходил. Боря на своей узкой кровати, лицом к подушке. В комнате темно. Не хочется зажигать лампы. Сегодня звонил Карл Константиныч. Но разве он может заменить Лешино отсутствие? Что делать? И Боре кажется, что это нарочно кто-то невидимый подстраивает неудачи. Хочется плакать. В душе пусто, холодно. Написать? Нет, подожду, подожду еще.

— Можно к вам?

— Войдите.

Входит сосед по комнате, студент Иртымьянц.

— Вы хандрите?

— О, если бы вы знали, как мне скверно. — И Борино лицо глубже прячется в подушку.

— Может быть, я вам могу помочь.

— Вы? — Боря поднимается и внимательно вглядывается в лицо Иртымянца.

Черные маслянистые глаза, изогнутые брови, рот сочный и от бритых усов синяя полоска на верхней губе. Вдруг вспоминается Московский вокзал. Парикмахерская. И то же чувство. Та же острая боль пронизывает сердце.

— Вы? Вы? Хотите помочь?

— Да, я, хочу помочь, — улыбается Иртымьянц. — И в этой улыбке что-то недоговоренное, что-то свое.

Борино лицо близко у наклоненного лица Иртымьянца, и губы, как камень, нагретый солнцем. Все ближе. Острое наслаждение пронизывает все тело. Тихие — неясные мысли: вот оно счастье настоящее, зовущее. И, как сквозь сон, вспоминается Траферетов, Карл Константинович и другие, точно на другом берегу они все, дальше, дальше. Этой минуты никогда еще не было. Это первая. Что за счастье! Да, стоило страдать и жить для этого. Любит? Любит?

И вдруг острая режущая боль. Боря схватился за щеку и сейчас же отдернул руку. Она была теплая и липкая. Капли крови упали на пол и как бы застыли.

— Вот тебе еще!

— И снова безумная, режущая боль, и еще более режущее отвратительное слово!.. вылетело из уст Иртымьянца, точно что-то мокрое и тяжелое упало.

— Вы на новой квартире? Я едва вас нашел.

— Да, я должен был переменить комнату.

— Должен?

— Да, именно должен.

— Я не понимаю, неужели что-нибудь случилось?

— Вышли неприятности.

(Пауза.)

— Леша, вы знаете, Леша, мне вам хочется все рассказать, все — это так томительно и больно, страдать одному. Может быть, вы меня пожалеете, но прежде вы должны мне дать слово, что вы ничему не удивитесь, не возмутитесь и… не ударите меня…

— Что? Ударите? Я вас совсем не понимаю.

Боря колебался, рассказать ли ему все, открыться ли? Печально смотрели темные глаза, и губы были бледны, против обыкновения. Откуда-то издали доносились звуки рояля, тоскливые, скучные, и вспомнился родной дом и Верины гаммы: сердце сжалось томительно и жутко.

— Вы помните наше знакомство?

— Помню.

— Я был очарован вами, ну прямо-таки влюблен. Когда вы не исполнили свое обещание и не приехали, я тосковал, я ходил как лунатик по комнатам, тоскливо сжимая пальцы. Вера всегда спрашивала: «Что с тобой»? Я не мог ей сказать правду и выдумывал что-то. Она жалела меня. Ведь прежде она меня любила. А потом — приехали вы, и я узнал об этом совсем случайно, от Василия Александровича. Может быть довольно? Больше не рассказывать?

— Нет, лучше говорите.

— Мы говорили с ним часто о вас. Я думал, почему вы приехали и не приходите ко мне, мне было обидно, горько, я стал другим человеком, и дома меня не узнавали. Я так изменился и всё вы… Вы были виноваты. Потом мы встретились. Я ждал от вас многого, но я ошибся.

(Пауза.)

— Понимаете теперь, сколько усилий мне стоило рассказать все вам? Вы чувствуете, как это ужасно быть одиноким и не понятым. Теперь я к вам отношусь по-другому. Когда я узнал вас ближе, я как-то помирился с мыслью, что вы не будите никогда моим другом, другом близким.