В такой вот обстановке Талейрану пришлось организовывать работу нового правительства и своего министерства. Естественно, ему не хотелось, чтобы его власть была чисто номинальной. Но врагов у него было предостаточно, и главным из них опять стал Фуше, который вдруг «почувствовал в себе возрождение старой ненависти к Талейрану» [478] .

В новом правительстве Фуше получил портфель министра полиции, маршал Сен-Сир был назначен военным министром, барон Луи — министром финансов, Жокур — морским министром, Паскье — министром юстиции и временно исполняющим должность министра внутренних дел и т. д.

Новое правительство 16 июля решило, невзирая на возражения Сен-Сира, распустить Луарскую армию, а 24 июля, при деятельном участии Фуше, оно составило проскрипционные списки, в которых последний, по словам Талейрана, «не забыл ни одного из своих друзей».

Роялисты были возмущены тем фактом, что в Совете министров заседает «цареубийца» Фуше. Талейран, как мог, сократил списки Фуше, но недовольство оказалось таким сильным, что даже отправка Фуше посланником в Дрезден не смогла изменить ситуации.

Кроме того, между Талейраном и королем и без Фуше имелось немало проблемных вопросов. В частности, первый всегда выступал за союз с Англией, а второй, напротив, ненавидел Англию и хотел укрепить союз с Россией.

Талейран говорил, что Франции никак нельзя без такого союзника, как Англия. Он, как мог, убеждал короля, что от Александра не добиться условий, выгодных Франции.

— Идите к русскому царю, — сказал на это король, — и сделайте так, чтобы все уладилось.

— Но это бесполезно, — попытался возразить Талейран, — Александр не будет договариваться со мной. Я точно знаю, что он мне ответит. Впрочем, если король приказывает, я подчинюсь.

— Я не хочу принуждать вас, однако мне нужно, чтобы французская политика опиралась на Россию.

— Но тогда мне ничего не останется, как вообще отойти от дел…

— Говоря так, вы причиняете мне боль, однако, несмотря на мою искреннюю привязанность к вам, несмотря на признание ваших заслуг, я продолжаю настаивать, что для трона важно установление союза с Россией, и ради этого я даже готов пойти на разрыв с вами.

— Сир, — сказал на это Талейран, — мой уход приведет к роспуску правительства.

— Я тоже так думаю, — последовал ответ. — Если весь кабинет подаст в отставку, я найду других министров. Что же касается лично вас, то к вам претензий нет и ничто не сможет помешать вам спокойно оставаться в Париже.

Слова короля больно ранили Талейрана, и он, уходя, заметил:

— Сир, я был счастлив оказать вам услуги и думаю, что Ваше Величество сохранит их в своей памяти. Я не знаю, что могло бы вызвать мой отъезд из столицы. Я здесь останусь и буду рад увидеть, что никто не пошел по пути, способному скомпрометировать вашу династию и Францию.

В «Истории XIX века» Эрнеста Лависса и Альфреда Рамбо читаем: «Было ли это естественной склонностью или результатом долгой и бездеятельной жизни в качестве претендента, но Людовик XVIII боялся всяких деловых забот и избегал всякого труда. Физической неподвижности, на которую его обрекали подагра и изуродованные ноги, соответствовала некоторая оцепенелость духовной деятельности. Насквозь проникнутый сознанием законности своих прав, убежденный в божественном их происхождении, он намерен был неуклонно пользоваться ими и спокойно наслаждаться властью; трон был для него просто самым мягким из всех кресел. Политический режим, подобный английскому, Людовику XVIII нравился в том отношении, что позволял царствовать, не управляя и возлагая на министров всю тяжесть деловых забот, — такой режим благоприятствовал его лени и дилетантским наклонностям. Какая-нибудь ода Горация или удачно переданная сплетня занимали его гораздо больше, чем заседание Совета министров или выработка законопроекта.

С другой стороны, ясный и скептический ум короля, малоспособный поддаваться иллюзиям, определенно подсказывал ему, что Францией невозможно управлять иначе как на основе либерального режима, и он прекрасно понимал, что при малейшей попытке произвести какие-нибудь существенные перемены в учреждениях, созданных революцией, он ставит на карту свою корону с величайшим риском окончательно ее потерять. А в шестьдесят лет ему вовсе не хотелось снова начать цыганскую жизнь, бродя с одного места на другое — из Вероны в Митаву, оттуда в Гартвель, Гент и т. д. Двадцать с лишним лет изгнания внушили Людовику XVIII отвращение к такому бродяжническому существованию, и, по словам Тьебо, “он твердо решился умереть на престоле, и у него хватило ума и благоразумия, чтобы осуществить свое желание наделе”. Такой монарх, если бы он был один и мог свободно следовать влечениям своей природы, вполне был бы способен дать Франции возможность постепенно пройти школу парламентского режима. К несчастью, он был не один, а стремление к спокойствию неоднократно заставляло его делать уступки резким выходкам окружавших его фанатиков и давлению еще более фанатической палаты, далеко не являвшейся точным отражением общественного мнения страны» [479] .

27 сентября 1815 года Талейран был заменен 49-летним Арманом де Виньеро дю Плесси, герцогом де Ришелье. Это был известный дипломат, и его хорошо знает любой россиянин: просто потому, что это тот самый «дюк де Ришелье», памятник которому стоит в Одессе (там он долгое время был губернатором).

Н. М. Карамзин объясняет эту отставку Талейрана следующим образом: «Его оставили министром иностранных дел и даже сделали председателем Совета министров по настоянию герцога Веллингтона, из страха перед сильными препятствиями, которые встретятся при вторичном утверждении Бурбонов на французском престоле, в надежде, что Талейран поможет преодолеть эти препятствия, особенно в отношении к союзникам. Но скоро увидели, что Талейран вместо помощи служит только препятствием: между союзными государями единственным доброжелателем Франции, единственным ее защитником являлся император Александр, которому король и должен был поэтому предаться вполне; но император Александр очень хорошо помнил поведение Талейрана в Вене и оказывал ему совершенную холодность. Таким образом, Талейран становился между Францией и Россией, и потому его надобно было отстранить. Людовику XVIII тем легче было это сделать, что ему навязали насильно Талейрана, властительных манер которого он не мог выносить. Ультрароялисты, со своей стороны, преследовали Талейрана, как человека более других напоминавшего революцию и империю; они преследовали его наравне с Фуше, преследовали как “отступника, чуждого всякой религии, всякой нравственности, всякого стыда”» [480] .