Виноваты, согласно Талейрану, были и ультраэмигранты, которыми окружил себя брат короля граф д’Артуа. Пьер Казимир де Блака, утверждал Талейран, должен был быть удален, а министры теперь должны действовать заодно и отвечать друг за друга. Более того, должно быть провозглашено всепрощение, а людям, связанным с революцией, должна быть гарантирована полная безопасность. Талейран говорил, что королю нельзя возвращаться в Париж через северные департаменты вслед за иностранными войсками. Это произвело бы во Франции плохое впечатление. Напротив, королю следовало бы объявиться в южных областях, где население более предано Бурбонам. К тому же это позволило бы ему окружить себя верными французами и таким образом заставить союзников уважать в себе независимую силу.

В результате Людовик XVIII, оставив Гент, приехал в Моне. Одновременно с ним туда прибыл и Талейран. При этом он не поспешил представиться королю, а занял дом на противоположном конце города. В свою очередь, король не приглашал Талейрана, но между тем главное условие его было исполнено: Пьер Казимир де Блака был удален [474] .

Таким образом, у Людовика XVIII не хватило твердости, чтобы удержать де Блака, однако ее оказалось достаточно, чтобы не посылать за Талейраном. Это выглядело странно: составлялось новое правительство, а в услугах Талейрана как бы и не нуждались. Поццо-ди-Борго, Шатобриан и другие, считавшие в то время необходимым иметь Талейрана в министерстве, уговаривали его самого поехать к королю:

— Если вы не поедете, то он не станет вас дожидаться и уедет из Монса.

Талейран лишь улыбался в ответ. И вот однажды ночью ему дали знать, что король велел приготовить лошадей к четырем часам утра. И вот тут-то улыбка исчезла с лица знаменитого дипломата. Талейран поспешил одеться и помчался к королю. Тот принял его с видом триумфатора.

Талейран попытался было сломить гордость победителя и, намекая на оставление службы, просил позволения поехать в Карлсбад.

— Карлсбадские воды превосходны, — ответил ему король. — Они вам очень помогут. До свидания.

И после этого Людовик XVIII спокойно уехал.

Любой другой на месте Талейрана воспринял бы подобное как прямое указание на то, что в его услугах не нуждаются. Но Талейран был не «любой другой», он выбирался и не из таких переделок.

В конечном итоге он выждал некоторое время, а потом объявился в Камбрэ, где вновь представился королю, словно забыв о том, что произошло в Монсе.

При этом он представил Людовику XVIII доклад, указывавший способы, пригодные, по его мнению, для исправления ошибок, совершенных во время первой Реставрации. В нем говорилось:

То, что я по этому поводу хочу сказать Вашему Величеству; можно было издалека видеть яснее, чем в Париже.

Вне Франции внимание не так сильно отклонялось в сторону; на известном расстоянии можно было лучше судить о фактах, многочисленные сведения о которых поступали уже свободными от привходящих обстоятельств, способных исказить их на месте, но, тем не менее, я не мог доверять никаким чужим наблюдениям, а только собственным. Выполнив за пределами Франции поручение, потребовавшее много времени, обязан исполнить перед лицом Вашего Величества то, что в ведомстве иностранных дел вменяется в обязанность всем должностным лицам, назначаемым за границу. Они должны дать отчет о мнении страныв которой они аккредитованы, относительно своего собственного правительства и о соображениях, вызываемых его мероприятиями у просвещенных и наблюдательных людей.

Можно примириться с прочным порядком вещей, даже когда он нарушает признанные принципы, потому что он не вызывает опасений в отношении будущего, но нельзя приспособиться к порядку; изменяющемуся каждый день, потому что он ежедневно порождает новые опасения и никто не знает, когда им наступит предел. Революционеры примирились с первыми действиями правительства Вашего Величества; они испугались того, что было совершено через пятнадцать дней, через месяц, через шесть месяцев после этого. Они покорились решению об удалении из сената некоторых его членов и не могли перенести той же меры в отношении Французского института, хотя она имела меньшее значение. Изменения, произведенные в кассационном суде, должны были быть проведены на восемь месяцев раньше, коль скоро Ваше Величество считало их полезными.

Принцип легитимности также подвергся нападению и притом, может быть, более опасному, благодаря ошибкам защитников легитимной власти, которые, смешивая две столь различные вещи, как источник власти и ее осуществление, были убеждены или действовали так, как будто они убеждены, что власть, будучи легитимной, должна по этому самому быть абсолютной.

Но как бы ни была легитимна власть, ее осуществление должно видоизменяться в зависимости от целей, которым она служит, от времени и от места. Дух нашего времени требует, чтобы в больших цивилизованных государствах верховная власть осуществлялась при содействии органов, созданных в недрах управляемого ею общества.

Борьба с этим мнением представляла бы борьбу со взглядами, получившими общее распространение, и многие лица, стоящие близ трона, сильно вредили правительству, высказываясь в противоположном смысле. Вся сила Вашего Величества заключалась в том представлении, которое создалось о ваших добродетелях и чистосердечии, но некоторые действия клонились к ее ослаблению. Я напомню по этому поводу лишь те искусственные толкования и ухищрения, при помощи которых стремились обойти некоторые постановления учредительной хартии, в особенности же ордонансы, ниспровергавшие учреждения, основанные на законе. Тогда возникли сомнения в искренности правительства, появились подозрения, что оно считает хартию лишь преходящим актом, который дан в виде уступки в трудных обстоятельствах и который предполагается оставить без применения, если надзор, осуществляемый представительным собранием, это допустит. Началось опасение реакции; выбор, павший на некоторых лиц, увеличил эти страхи. Например, назначение Брюжа [475] Великим магистром ордена Почетного легиона вызвало во Франции, независимо от его личных достоинств, всеобщее осуждение и — я должен это сказать Вашему Величеству — удивило всех в Европе.