Снова они ехали в полном молчании, пока спокойно и своим обычным голосом он не задал вопрос:

— Могу я спросить кое-что?

Не поворачивая к нему головы и глядя прямо перед собой, она промолвила:

— Не представляю, существует ли на свете сила, способная помешать вам высказать то, что вы хотите.

Он ответил ей с ноткой досады:

— Вы ошибаетесь. Я не могу сказать то, что хочу сказать. Я никогда не могу сказать то, что хочу. А когда я считаю, что не буду говорить, то по-иному не будет, я ничего не скажу. Но сейчас я просто хотел сказать одну-единственную вещь: какая на вас красивая шляпка!

Она быстро замигала, почувствовав себя провинившейся школьницей. Почему она вечно создает из ничего проблемы?

— Спасибо, — сказал она, — и я так же подумала, когда увидела ее в витрине. Я не могла удержаться.

— Думаю, ни одна женщина не удержалась бы. Тем более это ваш цвет, очень симпатичный коричневый.

— Коричневый? — Она широко улыбнулась. — Зеленый.

— Зеленый?

— Да.

Она пристально посмотрела на него.

— Какого цвета мое пальто?

Он оглядел пальто от верхней пуговицы, наполовину закрытой маленьким бархатным воротником, до подола, спускавшегося до самых туфель, и ответил:

— Оно тоже коричневое, но другого оттенка.

— Оно голубовато-зеленое. Да вы не различаете цвета!

— Нет, не может быть. Я не различаю цвета.

Они рассмеялись, даже не заметив, что свернули на дорожку, ведущую к дому.

— Вы никогда не задумывались о цвете? — поинтересовалась она.

— Нет, вроде никогда. Все вещи черные или белые, коричневые или серые. Знаете, я почти всю жизнь имел дело с деревом, для меня все стволы деревьев разных оттенков одного, коричневого цвета, а сама древесина белая, но не совсем. Потом были корабли. А железо всегда кажется ржаво-коричневым.

— Как вы думаете, какого цвета цветы на моей шляпке? — Она наклонила голову, чтобы он мог видеть, и он, привстав, поглядел на фетровые цветы.

— Одни вроде бы блекло-белые, не чисто-белые, а другие... не знаю, как назвать... вроде бы голубые.

— Розовые и лиловые.

— Розовые и лиловые?

Они снова рассмеялись.

— И вам не приходило в голову, что вы не различаете цвета, что вы видите их совсем другими, чем они есть на самом деле?

— Ни разу. Никогда не задумывался. Я всегда выбирал черный или коричневый костюм. То же с обувью. Впрочем, ботинки всегда были черными. А вот рубашки, вот рубашки были всегда белыми или того непонятного цвета, который моя мать называла синим, для работы.

— Вы когда-нибудь ходили в художественную галерею?

— Да, конечно, когда был в городе.

— Хорошо, и там вы не замечали разницы? Я хочу сказать, что цвета бывают яркими или даже кричащими.

— Да, думаю, да, но мне не с чем было сравнивать. Мне нравились формы или сюжеты. Во всяком случае, когда вы смотрите кино... все изображения черные или белые. Нет, сравнивать было не с чем. Подумать только, я не различаю цветов. — Он покачал головой. — Всю жизнь прожил с физическим недостатком и даже не подозревал.

Он рассмеялся собственной мысли, словно это была удачная шутка, она тоже улыбнулась, и в этот момент они въехали во двор. Пегги смотрела в окно, увидела их и ужаснулась: «Боже праведный! Дейв был прав. И все ее разговоры о поездке в Ньюкасл — только предлог. И что это такое у нее на голове? Новая шляпка. Да она на себя не похожа, она похожа...» — Она искала подходящее слово, которое лучше всего обозначило, на кого похожа ее хозяйка, а когда нашла, то постаралась скорее забыть, помотав головой, потому что это слово было «распутница».

6

Шли недели. Пришла весна, незаметно перешедшая в начало лета, и только тогда Джон Брэдли спустился вниз, потому что после простуды перенес легкий удар. Было ясно, что этот человек уже никогда не сможет работать. Большую часть времени он проводил в гостиной в кресле, обложенный подушками, смотрел в окно и ждал, как говорила Алиса, визитов Роберта.

Практически последние месяцы Роберт ночевал у них через день. Он приобрел велосипед, и теперь очень быстро добирался за три мили туда и три мили обратно. Ему нравилось ездить на велосипеде, и он удивлялся, что не купил его раньше. Иногда по дороге он заглядывал в «Булл». Отношение к его дяде в баре переменилось: бедный старый бес, говорили завсегдатаи, нужно же, чтобы так кончить. И почему, спрашивал Билл Таггерт, Роберт не возвращается обратно и не берется за старую работу? Лучше бы быть там на случай, если со стариком что-нибудь стрясется.

Пока его устраивает место, где он сейчас, сказал Роберт, во всяком случае, в данный момент.

Вот дурень, по-другому не назовешь. Все еще получает десять шиллингов в неделю?

Он и сам временами думал, что поступает как дурак, работая теперь по двенадцать, а то и по четырнадцать часов в сутки. Он стал работать больше, чтобы помочь Агнес восстановить огородное хозяйство и вернуть розарию прежнюю прелесть. Что его поражало, так это то, как она работала в огороде. Вот про кого не скажешь «белоручка», она совершенно не боится испачкать руки. И мисс Милли тоже не отстает от нее. Никогда он не видел девчушку такой счастливой или такой нормальной, как в эти несколько месяцев.