— Я слушаю.

— Здесь... здесь уже ничего не поделаешь. Так получилось. Она... она совершила ошибку.

— Какую ошибку, женщина?

Но Алиса не могла этого сказать. Она только проговорила:

— Она же... она же только ребенок, она совершила ошибку.

— Ах, значит, она совершила ошибку, так ты говоришь? И кто же помог ей ее совершить? — В кухне стало тихо-тихо, и, намеренно или случайно, Алиса на мгновенье перевела взгляд с мужа на Роберта, но этого было достаточно, чтобы Джон Брэдли повернулся к нему. Он уже не мог говорить ровным голосом, он почти завопил: — Ты! Ты, Иуда! Ты поругатель невинности!

— Минуточку, дядя! — Роберт отступил от него к концу стола и кричал так же громко: — Вы ошибаетесь! Я не имею к этому никакого отношения. Спросите у нее сами. Спросите у нее.

Джон Брэдли снова обвел жену и дочь тяжелым взглядом. Но на этот раз их одинаково смертельно побледневшие лица не говорили ничего, и сами они молчали как убитые. Роберта охватило отчаяние.

— О, ради бога, скажите ему. Он вас не убьет. Кто бы это ни был, он вас не убьет.

— Нет, я их не убью, зато я убью тебя. — Джон Брэдли повернулся к нему и стоял, опираясь о край стола, и случилось так, что он коснулся доски для разрезания хлеба и лежавшего на ней небольшого хлебного ножа. Когда он схватил его и поднял над головой, Алиса в ужасе закричала:

— Нет! Нет! Прошу тебя! Они... они могут пожениться. — Она повисла на руке мужа. — Ты разве не понимаешь? Роберт ее не оставит. Правда, Роберт? Правда, Роберт? — Она повернулась к Роберту, и в ответ услышала:

— Нет, бога ради! Я не буду этого делать, тетушка. Вы говорите неправду, и вы знаете, что говорите неправду, и я не хочу этого ни ради вас, ни ради кого бы то ни было. У меня нет никакого желания брать на себя чьи-то грязные делишки.

— Ты! Ты! Чьи-то грязные делишки? Грязные делишки у тебя в крови. Твой отец занимался грязным делом с твоей матерью, вот почему ей пришлось выйти за него. Меня ограбили дважды, и дважды из одного и того же лона. Грязные делишки?.. Ублюдок! — Эти слова перешли в пронзительный крик, из рук Джона Брэдли, сверкнув в воздухе, выскочил хлебный нож, и в ту же секунду закричал Роберт — лезвие ножа вспороло у него на голове кожу от угла правого глаза, над ухом и по кромке волос.

В комнате повисла мертвая тишина. Все они, словно позируя перед фотографом, застыли в той позе, в которой их застало происшествие: Джон Брэдли, вобрав голову в плечи, опирался на стол ладонями, глаза у него невероятно расширились и уставились не мигая прямо перед ним; Алиса стояла рядом с ним, одной рукой закрыв лицо, подняв другую, будто с кем-то прощаясь, а Кэрри повернулась полубоком к раковине, вцепившись в нее обеими руками, она совсем сгорбилась, рот широко открылся. Роберт же был настолько потрясен случившимся, что тоже не двинулся с места, схватившись за щеку, по руке его обильно текла кровь.

Когда все опомнились от шока, Алиса подбежала к Роберту, всхлипывая:

— Боже мой! О боже мой!

Но он оттолкнул ее. Он не знал, насколько глубокой была рана, — боли он не чувствовал, только поташнивание от попадавшей в рот крови.

Первой к нему подскочила с полотенцем Кэрри, он выхватил полотенце из ее рук, проговорив:

— Не притрагивайся ко мне. Слышишь? Не притрагивайся ко мне. — Потом повернув к ним голову, крикнул: — Не смейте притрагиваться ко мне, вы все. Потому что я постараюсь убраться отсюда побыстрее, как только смогут унести меня ноги.

— О, нет, нет! — вырвался вопль из груди Алисы, она умоляюще глядела на мужа. Тот не произнес ни слова. Спотыкаясь, он дотащился до стула, тяжело опустился на него и, упершись руками в колени, уставился в пол.

— Ничего. Ничего, — успокаивала Роберта Алиса. — Все. Все. Ничего страшного. Только... дай я тебе перевяжу голову. Ну, пожалуйста. Пожалуйста. — Она потянула его за руку, и он позволил увести себя из кухни. Но в прихожей у него снова закружилась голова, и он, плюхнувшись на деревянный стул у входной двери, сплюнул на полотенце кровь изо рта. Алиса, не преставая жалостно причитать, осмотрела рану. Наконец она сказала: — Придется зашивать. Тебе нужен доктор. Я пошлю за ним.

— Не смейте. Если мне понадобиться доктор, пойду к нему сам. Как-нибудь обойдусь. — Он поднялся на ноги, сложил полотенце в длину и обвязал им голову. Потом сказал: — Я возьму с собой, что смогу, и мой инструмент. За остальным пришлю.

— О, Роберт, Роберт, попытайся понять.

— Я все понимаю, тетушка. Вы готовы были сплавить ее ко мне и совсем не думали о нас обоих.

— Она любит тебя, Роберт.

— Да, конечно. И других тоже... И вообще, тетушка, вы поступили неправильно, очень плохо. Все бы улеглось, и я бы остался с вами и сделал бы все, чтобы успокоить его... А теперь — что я могу сказать? Благодарение господу, что я ухожу.

— Но куда ты пойдешь? — жалобно проговорила она.

— Не знаю. Найду какое-нибудь место. — Он повернулся и пошел вверх по лестнице.

В своей комнате он тут же сел на кровать, очень кружилась голова. Через некоторое время он выжал полотенце в тазу для умывания, смыл кровь с лица, шеи и головы. Кровотечение почти остановилось, но волосы свалялись от крови. Он подошел к комоду и вынул рубашку, нарвал из нее полосок, которые использовал вместо бинта, намотав как мог вокруг головы, потом еще раз присел.