Ну, нет, он не даст ей втянуть его в это дело. Он опустил голову на подушку, потом, словно обращаясь к кому-то, сидящему рядом с кроватью, кивнул и сказал: «Она уже пыталась, по крайней мере, ее мать пыталась». Что бы там ни было, это началось с вечера и вечером кончилось. С него хватит.

Он устроился в постели поудобнее, но скоро понял, что сон не идет, и прошло около часа, когда он услышал, как открывают его дверь, и повернулся на звук. Дверь скрипела и стонала по-особенному, так часто скрипит старое дерево. Он привстал, оперся на локоть, думая, пусть только он еще раз попробует наброситься на него, он ему покажет и не посмотрит на годы.

Когда чиркнули спичкой и прикрыли свечку ладонью, он сначала подумал, что это тетя, но даже вскрикнул от удивления, когда в свете колеблющегося пламени разглядел лицо Кэрри. Она направлялась к нему.

— Послушай! — с угрозой, вполголоса возмутился он. — Немедленно уходи из моей комнаты. Отправляйся к себе.

— Я... Мне просто хотелось поблагодарить тебя, Роберт.

— Не нужно мне никакой благодарности. Ты хоть понимаешь, что сделает папа, если найдет тебя здесь? Он же попытается убить нас обоих. Он маньяк. А теперь марш... марш отсюда! — Ему пришлось посмотреть на нее снизу вверх, и только тогда он понял, что лежит голым по грудь. Схватив одеяло, он натянул его по горло и зашипел: — Послушай! Если ты не уберешься, я так заору, что они немедленно сбегутся сюда. Какое ты имеешь право заявляться сюда в такое время ночи... вообще в любое время?!

— Пожалуйста, не сердись на меня, Роберт, прошу тебя. Я же... я же ничего не хотела... Только сказать спасибо за то, что ты меня спас.

— Спас! Хотел бы я знать, что еще теперь понадобится, чтобы тебя спасти, Кэрри. Ты этим занимаешься уже не первый день, так или нет? Кто он?

— Никто.

— Ты маленькая врунья!

Она сникла, но ответила:

— Раньше я тебе нравилась.

— Ладно, чтобы ты знала, позволь сказать тебе, что ты мне никогда не нравилась. То есть не как ребенок... И для меня ты была только ребенком, а ты и была ребенком, по крайней мере какое-то время. Теперь смотри. Я же сказал: уходи, или уйду я, уйду в чем мать родила. А теперь представь себе отца, если он увидит это.

Она отступила назад и проговорила: — Он не против, верно-верно. Когда он набросился на тебя, я знала, что он не видит ничего плохого в том, что ты взял меня с собой.

— Убирайся! Слышишь? Убирайся!

Ее лицо отдалилось от него, а затем совсем потерялось в темноте, когда погасла свеча.

Прошла целая минута после того, как снова скрипнула дверь, и он лег. Потом он сказал самому себе: «Боже мой! Да войди он сюда, тут бы нам обоим и конец, он бы нас просто убил».

Нужно уходить отсюда подобру-поздорову. Эта мысль пришла ему в голову как готовое решение. Если не уйти, жди, что-нибудь произойдет, потому что эта мисс очень горячая, и кто-нибудь обязательно обожжет о нее пальцы. И он уверен в одном: это будет не он.

2

Он бы давно съехал от них, если бы тетя не умоляла его остаться. Она говорила, что дядя очень любит его, считает за сына. Да, подумал он тогда, считает за сына, чтобы помыкать как сыном. Он остался исключительно из-за уговоров тети. Но все равно понимал, что рано или поздно придется съехать, потому что атмосфера в мастерской и в доме была напряженной.

Кэрри больше не выпускали из дома, только в сопровождении одного из родителей. Но, как ни странно, последние три недели она вовсе не была против. Больше того, в ней явно поубавилось самоуверенности. Раза два он посматривал на нее, когда она сидела за шитьем, она выглядела как-то жалко и, ему показалось, даже испуганно. Ну что же, у нее достаточно оснований бояться отца. Такие люди фанатичны, а фанатики — люди опасные, какого бы рода огонь ни горел в них.

Насколько может быть опасен его дядя, Роберт узнал в этот день. Была среда последней недели мая. Работа начиналась в семь утра, потом в половине девятого был перерыв на завтрак. Тим Ярроу принес еду с собой и поел прямо рядом со своим верстаком. А Джон Брэдли с Робертом вошли в дом, где был накрыт завтрак, которому неизменно предшествовала молитва.

Последние два утра Кэрри опаздывала на завтрак, и отец отчитывал ее за это. В это утро она стояла за спинкой своего стула. Отец дочитал молитву, и мать поставила на стол салат с несколькими ломтями жареного бекона и четыре яичницы-глазуньи на кусках поджаренного хлеба. При виде еды Кэрри круто повернулась и бросилась к каменной раковине, укрепленной под кухонным окном, и ее вырвало.

Роберт смотрел не на Кэрри, а на тетю. Ее лицо было белее мела, она рукой прикрыла рот. В течение нескольких дней он думал, что Кэрри болеет и чем-то взволнована, и тетя тоже что-то выглядела неважно. Теперь же, как от удара молнии, его осенило. Он не женат, от него, насколько он знал, еще не забеременела ни одна женщина, но он был достаточно осведомлен, чтобы знать, что в определенное время у женщин возникает тошнота. Догадка подействовала на него самым странным образом. Ему захотелось броситься и бежать, бежать подальше от этих дверей, бежать, как наскипидаренному коту, бежать куда глаза глядят, только подальше от этого дома.

— Что с ней? — В осипшем вдруг голосе Джона Брэдли уже слышалось приближение грозы.

— Она... она за-заболела.

— Я вижу. И я еще не оглох. Но что это? Причина? Ты знаешь причину?

Алиса ничего не ответила, только посмотрела на дочь, которая теперь, опершись спиной о раковину, повернулась к ним лицом и вытирала рот.

Ее отец медленно направился к ней, но, прежде чем он приблизился к ней, Алиса бросилась и встала между ними.

— Послушай! Да послушай же, Джон! — Впервые Роберт слышал, чтобы она назвала мужа его христианским именем, а она продолжала умолять: — Джон, Джон, послушай.