Я немедленно узнала украшение, которое надевала на бал прелестная шпионка Люсинда в романе «Поцелуй незнакомца». Копия браслета королевы Виктории, изготовленная придворными ювелирами в 1850 году, который та носила с бахромчатой диадемой Георга III. Потом и браслет, и диадема перешли к королеве-матери, которая позволяла принцессам королевской семьи надевать их на собственные свадьбы. Украшения хорошо известны и легко узнаются людьми, уделяющими внимание подобным вещам. Таким, как я. Работа показалась мне очень и очень неплохой.

Диадема и браслет были впервые надеты в тысяча восемьсот пятьдесят первом году, когда королева позировала художнику Винтерхальтеру для картины «Первое мая», на которой свежая как роза королева Виктория обнимает свое седьмое дитя (всего их было девять), маленького принца Артура, позже герцога Коннота, а крестный отец, герцог Веллингтон, зачесавший седые волосы на лоб, чтобы скрыть лысину, дарит ему золотую шкатулку, усыпанную изумрудами и рубинами размером в десятицентовик. Виктория, которой во время написания картины было тридцать два, позирует в розовой с серебром юбке, за право обладания которой я готова убить любого. Маленький принц Артур балансирует на зеленом бархатном подлокотнике кресла. В кулачке зажат букетик ландышей. Позади стоит его отец, многострадальный принц Альберт. Он кажется чем-то озабоченным, словно говорит с кем-то за сценой. И выглядит так, будто опаздывает на совещание.

Судя по камням в браслете леди Мелоди, цена такой вещички может быть около трех миллионов.

Я сунула его в лифчик.

Кольцо типа обручального с большим квадратным бриллиантом — прообраз всех обручальных колец во всех книгах леди Мелоди — лежало на маленьком блюде костяного фарфора среди всякой дребедени. В нем было, по моим прикидкам, не менее семи карат. Камень чистой воды. Без единого вкрапления. Поразительный блеск. Как живой. Именно так она описывала кольцо.

Оно присоединилось к браслету на моей могучей груди.

Что там за шум?

Я застыла, как статуя, и прислушалась. Нет. Показалось. Прошло шесть минут. Пора идти.

Но взгляд зацепился за часы от Картье в стиле ар деко в бриллиантово-сапфировой оправе. Я подняла их и попыталась отцепить от тонкой платиновой цепочки дешевую клипсу. И тут послышались голоса. Я положила часы назад, точно на то место, где они лежали, на случай, если кто-то замечает подобные мелочи, в чем я серьезно сомневалась, ступила в темноту затхлого шкафа и через щель в двери увидела, как в спальню ворвались две горничные, одна молодая, другая постарше, в старомодных серых униформах с белыми передниками и наколками.

— Не понимаю, как она может так жить, — заметила девушка и, осторожно пристроив компьютер на тумбочке, собрала газеты. Вторая подняла кота с подушек, бросила на пол, собрала подносы и поставила в коридор, а сама вернулась, чтобы помочь первой застилать постель.

— Она по-своему счастлива. И не наше дело ее судить.

— Как по-вашему, она не рассердится, если я сложу журналы в стопки?

— Сколько раз повторять, Джейн, не смей ни к чему прикасаться, — отрезала женщина постарше. — Она прекрасно знает, где что лежит! А теперь повесь новые полотенца и принеси корзинку с бельем, пока я наполняю льдом ведерки, и можно уходить.

— Интересно, сколько этой шипучки она вытягивает за день?

— Понятия не имею.

— По-моему, не менее трех-четырех бутылок. Иногда пять. Не находите это немного странным? — не унималась девушка. — Пить в одиночестве целый день?

— Джейн!

Лично мне хватило бы предостерегающего тона. Давай, Джейн, выполняй намеченную программу и убирайся!

— Да, мэм.

Девушка прошла в двух дюймах от меня, достаточно близко, чтобы ощутить запах ее туалетной воды «Жан Нате», на который у меня аллергия. Пришлось зажмуриться и зажать нос. Только бы не чихнуть!

Девушка бесконечно долго поднимала с пола мокрые полотенца и укладывала в корзинку. Потом так же бесконечно долго снимала с полки чистые и вешала на позолоченные вешалки. Потом завернулась в шарф, повертелась перед зеркалом, порылась в нагромождении на туалетном столике, пока не выудила серьги-подвески со стразами. Их она с кокетливой улыбкой приложила к ушам, восхищаясь собой в зеркале. В моем носу творилась настоящая революция. Пропади пропадом и она, и ее «Жан Нате»!

Я еще сильнее стиснула пальцы.

— Что ты там делаешь? — позвала женщина постарше. — Иди же! У нас полно работы!

— Иду, мэм.

Девушка поспешно вернула на место серьги, подхватила корзинку и исчезла.

— Откуда взялся этот шарф?!

— О, простите, мэм.

Девушка метнулась обратно и бросила шарф на табуретку как раз в тот момент, когда я все-таки не выдержала. Из-под прижатой ко рту ладони вырвался сдавленный звук, от которого едва не взорвались барабанные перепонки. Кольцо и браслет жгли как раскаленное железо.