— Разумеется.

— Очередная чертова путаница: я по горло увяз в этой бессмыслице. Знаете, что в этой корпорации за последние восемнадцать лет сменились шесть владельцев?

Я кивнула.

— Видите ли, владеть «Пантер» все равно что состоять в браке с Элизабет Тейлор или Зазой Габор. Первый год — медовый месяц. Второй год — ежедневные сеансы у шринка [5] . Можем ли мы сохранить брак? Зная при этом в глубине души, что сами так не думаете. И третий год: как, черт возьми, выбраться из этой передряги, сохранив хотя бы часть своих денежек?

— Тут вы совершенно правы.

Оуэн покачал головой и ткнул пальцем в светящиеся красные цифры.

— Света в конце тоннеля не наблюдается.

— Жаль это слышать. Вы уверены?

— Да. Классическая головоломка. Пока машины производятся в Англии, дохода не жди. Но… но в этом все их очарование. То, что заставляет клиентов терпеливо ждать в Очереди десять лет.

— Они так красивы.

— Не говоря уже, что управлять ими одно удовольствие. Просто неотразимы. А я такой же простачок, как и все владельцы, те, кто был до меня, и те, кто будет после. Не могу устоять против соблазна. Честно говоря, престижное звание владельца корпораций теряет свой блеск с каждым квартальным отчетом: почти все равно, что жить с Тиной и ее силиконовыми протезами. Новизна ушла. Соедините меня с Гилом. Пожалуйста.

— Да, сэр.

Гил Гарретт, лучший друг Оуэна, если только сторожевая собака может быть лучшим другом, занимал должность президента «Пантер отомобайл компани». Оба заключили немало сделок вместе, провели немало дел, и оба знали с первого дня, что будущее «Пантер» весьма проблематично. Поэтому иногда говорили часами. Сегодня был четыреста семьдесят пятый день владения, и совещания шли полным ходом.

— И закройте дверь.

— Да, сэр.

Я вернулась за стол, развернула конфету и впилась в нее зубами. Ощущая, как сахар медленно растворяется на языке, я невольно гадала, каким образом ему удалось так быстро ее успокоить. Воображение занесло меня в такие дебри, что я покраснела, сунула остаток конфеты в рот и собрала бумаги, сумочку и перчатки, готовясь немедленно отбыть в Карстерз-Мэнор, ричмондское поместье леди Мелоди Карстерз.

— Дайте мне последние цифры, Бертрам, — велел Оуэн, как только блестящий новый лимузин «бентли», обошедшийся компании в двести шестьдесят пять тысяч долларов, отчалил от тротуара у нашей штаб-квартиры на Сент-Джеймс-сквер.

Мы отправились в путь точно по расписанию. Я сидела на заднем сиденье рядом с Оуэном. Бертрам Тейлор, наш шумно разрекламированный и недавно назначенный президент, пристроился боком на откидном сиденье с пачкой документов на коленях.

— Сколько раз повторять тебе, Майкл! Закрой чертово окно! — заорал Оуэн на водителя и телохранителя, мускулистого громилу, возившего его несколько лет и выглядевшего совершенно неестественно в строгой черной ливрее. Я совершенно уверена, что он звался просто Мики, пока Оуэн не купил «Баллантайн и К°» и не навел заодно некоторый лоск и на него.

От Майкла у меня мурашки по коже. Мы с Бертрамом быстро переглянулись и отвели взгляды. Грубость Оуэна была унижающей и совершенно излишней.

— Простите, босс, — промямлил Майкл.

Перегородка бесшумно поднялась, как раз в тот момент, когда мы свернули на Пиккадилли и пролетели сквозь мелкую туманную морось мимо отеля «Ритц» и вдоль Грин-парка.

— Я снизил цифры, как мог, возможно, даже больше, чем следовало бы, и думаю, наше предложение вполне конкурентоспособно, — объявил Бертрам.

Бертрам Тейлор был одним из лучших (если не самым лучшим) мировых экспертов — оценщиков мебели. Его гладко прилизанные, разделенные пробором седеющие волосы и ярко-голубые глаза придавали ему жизнерадостный, мальчишеский, почти неотразимый вид, особенно когда он вел аукцион и волосы падали на лоб, а глаза сверкали вызовом и безрассудством. Он бегло говорил на шести языках, талантливо вел аукционы, умело лавируя между разгоряченными, повышавшими ставки клиентами. Мог выжать их досуха, поднимая температуру соперничества в зале до головокружительных высот и заставляя покупателей ерзать в креслах. Он обладал способностью превратить грехи зависти, жадности и жажды обладания в довольно привлекательные, даже желанные добродетели.

Происхождение Бертрама (он был из весьма известной семьи и обучался в Итоне и Оксфорде), как и объем полученных знаний, позволило не только проникнуться несгибаемой уверенностью в себе и собственных способностях, но получить беспрецедентно полный доступ к потенциальным клиентам. Его отношение к новому шефу было скорее товарищеским, чем услужливым. Он мог сделать для Брейса куда больше, чем Брейс — для него, и оба это знали. Поставить имя Бертрама как президента и главного аукциониста на всех документах было первым и мастерским ходом Оуэна и одновременно публичным объявлением того факта, что он не только взялся за дело всерьез, но и заверил общество в абсолютной надежности руководства компании.

Оуэн сманил его из «Кристиз», предложив двойное жалованье и большой процент с каждого аукциона. Сослуживцы были потрясены, когда Бертрам сбежал с надежного флагманского корабля и перешел к пиратам. Но его, как и меня, притягивал несомненный успех Брейса в других отраслях, не говоря уже о прочих доблестях. Оуэн был бесстрашен, риск заменял ему завтрак, обед и ужин. Всем в бизнесе, как приятелям, так и скептикам, не терпелось увидеть, как он справится с этим: воскресит «Баллантайн» и приведет в высшую лигу. В мире аукционов это считалось шансом, который подворачивается однажды в жизни. Да и то если хватит отваги.