В этот раз мой отъезд на работу как-то не вызвал у меня больших душевных переживаний и тоскливой обреченности. Депрессии хватало, конечно, с избытком, и хоть тайная мысль о временной смене обстановки ожесточенно отгонялась мною, но летала где-то поблизости, на расстоянии двух полетов томагавка. Всю дорогу я уговаривал себя в целесообразности отъезда: деньги беспричинно тают, по мордам от гуманистов в ментовской форме я схлопотал, а еще больший удар получил по своей гордости, с налоговой инспекцией сцепился в яростной схватке за платежи по чужим машинам, почему-то приходившим на мое имя. Отпуск прошел насыщенным впечатлениями. Пусть народ немного отдохнет от меня. Я, привыкший к спокойному уединению в кругу семьи, был измотан излишним вниманием к своей скромной персоне.

Однажды, увлеченно работая по переделке крыши на даче, перед домом остановилась машина, имеющая характерный окрас.

Все мое внимание в этот момент было занято единственной мыслью: не упасть. Конечно, задумав перестелить крышу, я не в последнюю очередь думал об эстетике. Мысли были самые утонченные, которые постепенно оттеснялись страхом высоты и инстинктом самосохранения. Я ложил конек в одиночку, проявляя чудеса эквилибристики, поэтому отвлекаться на что-то другое просто не мог. Крыша норовила разорвать меня пополам, земля манила свободным полетом и жесткой посадкой на выстриженном газоне. Я истекал потом и про себя ругался на птиц, каждую мою отлучку с крыши отмечавших своими знаками по всему моему пути передвижения, к сожалению, не водяными.

Добрые люди — дорожники выкопали перед домом канаву, о которой я грезил все время, но пока не решался взяться за лопату. Мечта сбылась, причем, бесплатно, но во двор теперь было не въехать.

Усатый милиционер вылез из машины и встал передо рвом. Сомнений не было: вместе с собакой он приехал по мою душу. Сам он вылез, собака — нет. Я цеплялся когтями за выступы на крыше и при этом забивал конек, обернутый оцинковкой. Милиционер, топорща усы, гавкал на меня с дороги, не решаясь преодолеть в прыжке глубокое препятствие. Собака сосредоточенно смотрела перед собой и ухом не вела.

Милиционеру, наконец, надоело попусту сотрясать воздух и, он, как следует, разбежался. «Собака у бездны на грани в молчанье следила за ним, пока он не скрылся в тумане, по-прежнему, непобедим». Видимо, в свое не столь уж далекое юношеское время, этот служитель закона детально изучил технику Боба Бимона, поэтому он легко перепрыгнул канаву, приземлился на ноги и, как сноубордист, покатил по грязи, выкопанной дорожниками. Грязь была хорошо смазана частыми дождями, что позволило человеку в форме мчать в свое удовольствие, затормозив в лестницу, приставленную к крыше. На эту лестницу упиралась еще одна, рангом пожиже, которую я передвигал по крыше за собой, как точку опоры для своих ног. В этот момент я, распластавшись на коньке, цеплялся за нее носком левой ноги, примериваясь, как бы с наименьшим уроном для себя забить последний гвоздь в крышу. Лестница с земли тревожно всколыхнулась, приняв в свои объятия милиционера — сноубордиста. Заволновалась и моя шаткая опора. Это волнение не позволило мне забить свой последний гвоздь, зато позволило лихо скатиться по откосу крыши, зацепившись мимоходом штанами за не полностью утопленный гвоздь крепления. Под аккомпанемент треска рвущейся материи я полетел, как сбитый «штурмовик». Газон встретил меня словно родного, даже не прогнулся, подлец. Приземлился я, как кошка, на четыре точки, причем в одной точке по-прежнему сжимал молоток. Стукнув по голове, прилетел запозднившийся недобитый гвоздь. Слегка оглушенный мягкой посадкой, я то ли крякнул, то ли мяукнул, то ли гавкнул. Собака в машине презрительно сплюнула сквозь зубы, открыла пасть и, вывалив грязно-розовый язык, часто задышала. Она, наверно, смеялась. Милиционер, все еще поддерживающий лестницу, представился, лихо козырнув.

— Жалоба на вас поступила, господин хороший, заявочка.

Я поднялся на ноги, сзади, как хвостик, висел лоскут от штанов.

— От кого, интересно знать, жалоба?

— Извините, конечно, за такое беспокойство, — продолжил милиционер и показал рукой куда-то ввысь. — Но мне, как участковому, придется разобраться.

Я бережно положил молоток и попытался бегло ощупать себя на пример понесенного ущерба здоровью. Пока, вроде бы, ничего не болело ужасной болью, голова не кружилась, приступы тошноты не накатывали, в глазах не двоилось и не темнело.

— От кого жалоба? Может, на кого-то другого? Я пока еще не совсем сюда переехал, поэтому соседскими деревенскими знакомствами не обременен.

Милиционер кивнул головой и развел руками:

— Может, оно, конечно, и так. Но, раз уж я приехал, давайте разберемся. Вас местные бомжы и бичи не донимают?

— Да бывает, как и у всех. Воруют, гады, овощи, даже дрова. В дом, слава богу, пока не забрались.

Волны бомжей накатывались на придорожные дома два раза в год: весной и осенью. Когда солнышко начинало пригревать, по два, по три человека они тянулись с города на Ладогу. Копали себе где-нибудь в укромном месте землянку и занимались вольным промыслом: то дачу обнесут, то рыбакам помогут за бутылку алкоголесодержащего ацетона и рыбу сетки чистить, то бутылки по берегу собирают и хлам железный. А осенью бредут обратно, поближе к помойкам.

Идут себе с покорными и равнодушными выражениями на опухших лицах вдоль дороги, а впереди трусят пыльные собаки. Собаки шныряют по кустам, забегают мимоходом во дворы, на окрики жильцов реагируют правильно: изображают страх поджатием хвоста и парой прыжков — от источника угрозы. На самом деле им абсолютно все равно, просто усвоили такие манеры, прибившись к двуногим коллегам по ремеслу.

Вот эти мигранты доставляют много хлопот, не гнушаясь по пути ничем. Воруют, горемычные, будто на земле нет других радостей (быть депутатом или олигархом, например).

В деревнях к этой напасти прибавляется еще целая орда алкоголиков-тунеядцев. Живут они, как правило, в родительских домах, постепенно приходящих в упадок. На ремонт денег нет, да и желания тоже. Пьют спирт с «точек», промышляют воровством и мелкими работами: дрова поколоть, канавы копать, цемент мешать, тяжести носить. На промысел выходят в хмари перед рассветом. Залезают в огород и тырят огурцы, кабачки, картошку и прочее. Один негодяй у меня дрова из рубленых реек спер, в мешок запихнув. Рейки через дыру падали, указывая маршрут, по которому я и дошел благополучно до кривого дома, метрах в трехстах от моего. Или в мешке добрый тимуровец «мальчик-с-пальчик» сидел?