Еще не убрался в карман ключ от моего каземата, а я уже принял вертикальное положение и огляделся. На нарах, из-под которых я стремглав вынырнул, лежал кто-то неопрятный и неприлично храпел. Вежливо попросить подвинуться мне не позволили мои руки, привыкшие сгибать кочергу (во множественном числе) и разрывать пятирублевые монеты. Они ухватили отвыкшего от аккуратности незнакомца за ногу повыше неопределенного цвета носка и дернули что есть силы. Невинно спящий проснулся лишь от внезапного, как подъем в армии по тревоге, приземления на пол. Сообразительность его оказалась на высоте, потому что, едва столкнувшись с жестким покрытием камеры, он взвился на ноги и попытался ужалить меня кулаком в глаз. Но я оказался вполне готов к подобному развитию событий и мягко присел. Кулак пролетел над головой, но это не успокоило моего оппонента. Может, ему сон какой-то занимательный снился и оборвался на самом интересном? Зато, хоть храпеть перестал.

Неухоженный и всклокоченный мужичок выставил руки перед собой и решил меня задушить. Я принял его объятия выставленным плечом и покрутил им, как лопастью мельницы. Запутавшись в своих руках, незнакомый бич, наконец, издал горловые звуки:

— Убью, сука! Под нары загоню, в параше утоплю!

Теперь в разговор вступил я:

— Все слышали? Мне угрожают физической расправой!

Сержант, с интересом наблюдающий за нашей светской беседой, со вздохом полез в карман за ключами. Почему мой сосед по камере оказался на полу, он, вероятно, не увидел.

Лишь только дверь приоткрылась, грозный бич сменил гнев на покорность и на цыпочках выбежал в коридор, получил дубиной по вытянутым рукам, услужливо всхлипнул и умчался в какую-то другую дверь. Там, наверно, был тоже свободный номер класса люкс.

В это же самое время лейтенант, выставив перед собой именное дубье, бестактно выпроводил на улицу мою безутешную супругу. До дома добираться через ночной город долго и страшно. Я заколотился за решетку.

— Что же вы делаете, упыри? Выпустите меня хоть жену домой проводить! Сам вернусь, чтоб дождаться вашего начальства! Гнать вас надо из государственных органов, шакалы, пьяных бить и обирать любящие. Неужели в армии вас ничему не научили!

— А мы не были в армии! Что мы, глупые, что ли? — зло усмехнулся подошедший лейтенант.

— Он мне очень надоел! — поддакнул сержант и вновь открыл камеру.

Меня рывком выдернули в коридор, ударом в живот уронили на пол, и кто-то прыгнул сверху, выкручивая руки. Наручники не издали клацающих звуков, когда скрепили мои верхние конечности между собой. Жестко скрепили, чрезмерно сдавливая запястья. Через пару часов кисти придется срезать, не дай бог.

— Все, все, вы победили! Я же не оказываю сопротивление! Сдаюсь! — прокричал я, вывернув голову набок. Тут же в подбородок мне прилетел жесткий милицейский ботинок. Ого, это что-то новое. Обычно, по рассказам несчастных очевидцев, в лицо они стараются не бить.

— Из-за таких, как ты, мы и живем в таком дерьме! — просипел кто-то на ухо.

— Это вы живете в дерьме, а я в любви и согласии! — громко проговорил я.

На мою поясницу обрушился весь многотысячный дом, в глаза брызнул яркий свет. Показалось, что меня в мгновение ока перенесло в другое место, да, вообще, в другой мир. Я увидел своего покойного друга Олега. Он был все такой же гигант, как и девять лет назад, стоял и улыбался.

— Олег, кто в тебя стрелял тогда? Менты? Черные? Кто?

Олег поднял руку в успокаивающем жесте, улыбнулся и исчез. Я вновь оказался лежащим лицом вниз на грязном полу. Меня уже никто не терзал, зато присутствовал чуть уловимый аромат фекалий. Я потрогал себя заведенным назад руками, пошевелил ногами — вроде все в порядке, ничего нового, стесняющего движения не обнаружилось.

— Да, господа палачи! Вы садисты! Ну, чего, кайф-то словили от пыток? Трусики сходите, поменяйте после эякуляции, а то жены дома заподозрят невесть что. Хотя, вы наверно и слов таких не знаете.

Меня в ответ схватили за цепь наручников и поволокли обратно в камеру. Дико больно. Да и грязным я стал на полу, наверно. Но это было не очень важно. Я не ощущал никакого страха перед этими двумя в государственной форме. Они, несчастные, маньяки, им все равно, кого бить, лишь бы упиваться властью и безнаказанностью. Значит, они обречены. Когда теряется чувство меры, то жизнь обязательно наказывает. Может, это и есть Господь-бог?

Голова разболелась страшным образом. Скорее всего, поднялось давление. Это нехорошо, сдохнуть здесь или схватить какой-нибудь паралич — для меня было неприемлемым. Умирать можно, когда к этому готов, с чистой совестью и в преклонном возрасте. А что я успел сделать в тридцать девять мальчишеских лет?

Самое забавное, что в кармане пиджака лежали таблетки, понижающие давление. Вот только название их вылетело из головы.

— Эй, мутанты! Таблетку мне дайте из моего пиджака! Чего-то мне нехорошо стало от вашего гостеприимства!

Лейтенант, проходивший мимо с чайником, состроил страшную гримасу:

— Да сдохни ты тут, урод!

— Вы что, палачи? У меня же дети есть! Мне их на ноги поставить надо! Инсулину мне дайте, инсулину!

Почему-то кроме «анальгина» и «инсулина» на память ничего не приходило. Требовать анальгина было как-то неудобно, но медикамент все же мне был нужен.