— Инсулину мне дайте, маньяки! У меня в кармане лежит!

— Сдохни, тварь! — успокоил меня сержант и сунул дубинку сквозь решетку. Почему он всегда с ней ходит? Как с фаллическим символом и спит, наверно, вместе.

В очередной раз поднявшись на ноги, я присел на краешек нар. Надо было немного передохнуть, успокоиться. Я даже глаза закрыл на несколько секунд. Это было ошибкой. Вновь нахлынул весь ужас, одолевший меня в последние дни на «Линге». Я стиснул зубы и про себя повторял, как заклинание: «Я жив, я жив, я реален!»

— Ах, ты выть будешь, сука! — около меня образовался совсем потерявший человеческий облик сержант. Он, позабыв о своей любимой, сексуальной дубинке, неожиданно ударил меня кулаком в лицо. Я был к этому не очень готов, поэтому едва успел вжать голову в плечи. Чуть выше левой брови обозначился удар, отдавшийся мне по всему телу.

— Чего это ты дерешься, как девчонка? — сквозь некоторый туман в голове, подвел я итог, под действиями мнящего себя Кличко мента. Голову-то назад я не откинул, словно и не бил этот.

Сержант исчез, даже не закрыв за собой дверь. Но сразу же вернулся вместе с лейтенантом.

— Папазол! — осенило меня. — Таблетки называются «папазол»! Они у меня в кармане. Дайте их мне!

— Дай мне свой пистолет! — в это время визжал сержант. Лейтенант безмолвно достал ствол и протянул сослуживцу. — Убью суку!

«Чего же я им такого сделал, что меня непременно убить надо?» — промелькнула у меня мысль. Безразличное дуло «макарова» смотрело мне прямо в лицо.

— Ну, что ж, тварь, стреляй! Я покажу тебе, как умирают российские офицеры! Стреляй, красная сволочь!

Менты, тяжело дыша, выбежали в коридор.

Потом была спокойная пауза. Я скрипел зубами у решетки, страшно было закрывать глаза. Вернулось то дурацкое чувство нереальности происходящего, одолевавшее меня последние дни моего пребывания на «Линге». Приходили какие-то менты вместе с прокурорским работником. Они вернулись с вызова. Менты, узнавая меня, отводили глаза. У прокурорского я сам спросил, как отдыхается прокурору города? Последний был моим соседом по двору и только вчера укатил вместе с семьей на Ладогу. То, что прокурорский не поинтересовался, что я тут делаю, меня не удивило. Я, наверно, опять то ли стонал, то ли подвывал, потому что не заметил, как рядом образовался лейтенант. Он, обиженно сопя, снял с меня наручники. Я посмотрел на свои опухшие и синеватые пальцы. Пошевелил ими, посмотрел на свет, будто боясь, что они станут прозрачными. Вроде ничего, должны отойти, правда, больно. Но, видимо, боль в этом заведении — мой удел.

— Ну, что, выпускать собираетесь? Или снова на расстрел поведете? — спросил я лейтенанта.

— Мог бы расстрелять — не сомневайся, рука не дрогнула бы.

— Интересно, в качестве кого? Преступлений никаких я не совершал, в отличие от вас. Или, как врага народа? А, Сосняков?

— Закрой пасть, иначе на пятнадцать суток посажу! — не повышая голоса, проговорил лейтенант.

— Мания величия? Может, ты и есть начальник милиции? Серый кардинал? Резидент «Белой стрелы»?

Тут появился с бумагами в руке сержант.

— А вот и Шишкин, собственной персоной!

— Чего, никак не уймется? — спросил Шишкин у лейтенанта.

— Пусть подписывает протокол — и катится на все четыре стороны! — ответил Сосняков. Их фамилии я подслушал, когда они представлялись по телефону, беседуя по поводу ночного вызова ментов вместе с прокурорским.

Я взял ручку, но пальцы еще плохо слушались.

— Знаете, — говорю, — почему теперь страшно жить в этом государстве? Потому что наберут «поколение пепси» в органы и потом удивляются, что уважение к ним резко падает. Вас бы в армию, да «вы же не дураки».

— Конечно! А к кому ты прибежишь, если тебя обворуют, или бандиты нападут? Ко мне! — лейтенант вдруг захихикал, — кто тут недавно в штаны наложил?

Я вздохнул и еще раз пошевелил пальцами рук.

— Во-первых, к тебе никогда не побегу. Как гражданин России обращусь в институт государства, в милицию. К тебе — никогда. Во-вторых, можешь сегодня дома перед маленькой дочкой похвалиться, что побоями заставил «наложить в штаны» взрослого человека, занимающего у себя на работе генеральскую должность. Пусть она гордится тобой.

Сержант не выдержал нашей беседы и приложился дубинкой мне по пальцам:

— Подписывайся, сука!

Я поморщился, потряс руками, а потом предложил:

— Давай так, Шишкин! Я сейчас, не глядя, подписываюсь под этими бумажонками, а в понедельник их не будет и следа в вашем заведении! Устраивает?

— А если здесь признание в преступлениях?

— Ты, Шишкин, не больно-то преувеличивай свою фантазию.

Сержант снова замахнулся дубинкой, но его руку придержал лейтенант.