Провожая их в старый корпус тюрьмы, уже освобожденный от заключенных, дневальный, кажется, не пришел в восторг от своей миссии. И действительно, здание выглядело мрачно, их шаги раздавались в анфиладе грязных коридоров, в воздухе носился запах плесени, уборной и сырости, от которого начинало першить в горле. Дежурный толкнул одну из дверей, которая зловеще заскрипела, и сделал им знак войти.

Камера как камера: отхожее место, две койки из литого бетона, крошечное зарешеченное окошко, настолько грязное, что через него едва пробивался зеленоватый свет. Трудно представить, что два живых существа могли выжить в такой близости – конечно, им не оставалось ничего другого, кроме самоубийства или безумия. Или ухода с головой в книги и писательство.

Люка, предусмотрительно взявший у дневального фонарик, включил его. Мари достала из кармана свой. Два луча осветили стены камеры, они были покрыты надписями, которые полицейские попытались разобрать.

Свидетельства морального и физического упадка. Попытка уверить себя, что ты еще существуешь, сопротивляешься бездействию, забвению времени, воплощение пустых надежд – послания, не имеющие иного адресата, кроме самого себя, подобные битью головой о стену.

– Какой силой духа нужно обладать, чтобы провести в такой обстановке целых тридцать пять лет!

Голос Мари прервался, в то время как замер кружок света от фонарика.

– Нет, невозможно поверить, кажется…

– Что? – Люка подошел поближе. На его лице тоже отразилось удивление: он узнал глубоко вырезанную на камне эмблему Керсенов.

23

На фронтоне замка, на щите, сделанном из камня, окаймленный с обеих сторон щитодержателями, красовался герб в виде скрещенных саламандр и шпаги, под которым был выгравирован девиз: «Держать и хранить».

Артюс, сидевший спиной к монументальному камину в большом зале замка, поднялся с места, прямой и величественный, встречая вошедшего сына и сноху, которых он в буквальном смысле слова призвал к себе.

Армель нервно поправляла на голове черную бархатную наколку – «пожирательницу мозгов», как дерзко окрестила ее Жюльетта, вызывая тем улыбку на лице деда, что же касается Пьера-Мари, то он пока сохранял спокойствие, от которого не осталось и камня на камне после сделанного отцом заявления.

– Я хочу довести до вас свое решение посмертно признать Гвенаэль Ле Биан законной дочерью.

Насладившись недоумением на лице сына и немым вопросом на физиономии Армель, которая уже прикидывала, какая в этом таилась для них выгода, он продолжил:

– И настаиваю, чтобы ей были устроены достойные имени Керсенов похороны.

Пи Эм от возмущения начал заикаться:

– Но… о-о-о-отец, вы же бредите! Он сошел с ума! Он попросту болен!

– Заткнись и подумай, хотя бы раз в жизни! – с металлом в голосе скомандовал старик. – Официально я сделаю вид, что узнал об этом только после ее смерти.

– Не понимаю!

– На другое я и не рассчитывал!

Армель с трудом утихомирила мужа, дав возможность свекру объяснить свое намерение, которое сама она мгновенно сочла достойным внимания. Керсены выигрывали по всем статьям: они не только поднимались в глазах общественности, но еще и получали немалую финансовую выгоду: Ронан автоматически становился внуком Артюса. Последний выждал, чтобы произвести наибольший эффект, и продолжил, довольный собой:

– Поскольку наш дорогой Ронан – единственный наследник Ле Бианов, мне достаточно, женив его на Жюльетте, заключить с ним ловкое соглашение, чтобы земли и недвижимость, принадлежащие его семье, неизбежно оказались впоследствии в наших руках.

Армель наградила старика восхищенной улыбкой.

– Отлично задумано, отец!

– Я просто восстанавливаю историческую справедливость, возвращая то, что нам принадлежит по праву. Дорогая Армель, я очень на вас рассчитываю в том, что все будет сделано как нельзя лучше, – заключил Артюс.

Сын помалкивал, сообразив наконец, что старик сделал интересный ход, идущий не только на благо всего семейства, но и его лично.

Он наблюдал за разговором старика и Армель, из которого ему стало известно, что она, согласовав это с Артюсом, накануне беседовала с дедом и бабкой «малышки Переков» о продаже ими лабораторий и земельных угодий. Пи Эм нашел, что рядом со слоноподобной фигурой отца его жена казалась прирученной йоркширской свинкой, услужливой и покорной.

– Отец, бумаги, которые вы столь предусмотрительно подписали вместе с беднягой Бреа, мир его душе, верфь нам гарантируют, но, боюсь, нам труднее будет убедить Кермеров распрощаться с отелем.

– Не сомневайся, дорогая, очень скоро Керсенам опять будет принадлежать весь остров. – Он усмехнулся. – Можно подумать, убийца Жильдаса, Ива, Лойка и Гвен с самого начала был на нашей стороне, разве не так?

Пи Эм заставил себя улыбнуться, что отчасти нейтрализовало враждебный взгляд, который он бросил на старика.