— Неужели отец прибил моего слугу за то, что тот выбранил его шута? [96] — Только теперь она злобно глянула на меня.

Я потер попу и послал герцогине воздушный поцелуй.

— Холопа я прибил за дерзость, а велел я ему призвать тебя. Дурак же мой только что нашелся. Что значит эта складка на челе? [97]

— Молодец ты был раньше — чихать тебе было на ее хмурость, — заявил я королю. — А теперь ты ноль без палочки [98] . Она вырвала из сердца всю любовь к дуракам и тем, кто без званий, и обратила в желчь [99] .

— Нишкни, мальчишка, — рек король.

— Вот видите? — сказала Гонерилья. — Не только ваш разнузданный дурак, но многие из вашей наглой свиты весь день заводят ссоры, предаваясь неслыханному буйству, государь [100] . При вас еще сто рыцарей и сквайров, таких распущенных и диких малых, что этот двор беспутством превратили в кабак какой-то; наш почтенный замок от их эпикурейства стал похож на дом публичный. Этот срам немедля должно пресечь [101] . Вам же безразлично все, кроме этого дурака со справкой.

— Это уж как полагается, — рек Кукан, хоть и себе под деревянный нос. Когда бушует королевский гнев, даже слюна с их уст несет с собою гибель, будь ты простой смертный или обычная кукла.

— Мне различно многое, и дворня моя — лучшая в стране. И кстати, ей не платили с самого Лондона. Так что если б ты…

— Ни шиша они не получат! — сказала Гонерилья, и все рыцари в зале вдруг навострили уши.

— Когда я отдал тебе все, условье было — ты содержишь мою свиту, дочь.

— Вестимо, папа, буду содержать. Но не такой контингент и не под вашим водительством.

Лир побагровел. Его трясло от гнева, как в параличе.

— Как ваше имя, госпожа моя? [102] Говорите громче, мой старый слух меня подводит.

Гонерилья подошла теперь к отцу и взяла его за руку.

— Да, отец. Почтенной старости приличен разум [103] . А вы стары. Очень стары. Поистине, взаправду ошеломительно, умонепостигаемо… — Она повернулась ко мне за подсказкой.

— Неебически? — предложил я.

— …неебически стары, — продолжала герцогиня. — Вы немощно, недержательски, иссохше, варенокапустносмердяще стары. Вы мозгосгнивше, яйцеобвисше…

— Я, блядь, стар, и точка! — рявкнул Лир.

— Оговорим это как особое условие, — вставил я.

— И вот я вас прошу [104] , — гнула свое Гонерилья, — распорядитесь прекратить бесчинства, как должен стыд самим вам подсказать [105] . Уменьшить хоть немного вашу свиту, оставить только, что необходимо, притом людей, приличных вашим летам, умеющих держать себя [106] .

— Моя дружина — отборнейший и редкостный народ, кому до тонкости известна служба, кому всего дороже долг и честь [107] . И ты согласилась их содержать.

— И не отказываюсь. Я уплачу вашим людям, но половина свиты останется в Олбани под моим началом и слушаться будет моих приказов. И жить они будут в солдатских казармах, а не бегать по двору, как банда мародеров.

— Провал возьми вас всех! — выругался Лир. — Седлать коней! Собрать в дорогу свиту! Бездушный выродок! Я впредь тебе не буду докучать своей особой! Еще есть дочь у нас! [108]

— Так и езжайте к ней, — сказала Гонерилья. — Вы бьете моих людей, а злая челядь ваша повелевать везде и всюду хочет! [109] Изыдьте, но половина вашей свиты останется здесь.

— Лошадей мне! [110] — распорядился Лир. Куран поспешил из залы, прочие рыцари — за ним. В дверях они столкнулись с герцогом Олбанийским — тот выглядел более чем смятенно.

— О боги милосердные, что это? Что происходит здесь? [111] К чему такая спешка, капитан? — спросил он.

— Явились, сэр? Вы к этому причастны? Как, не прошло и первых двух недель, и — с маху — пятьдесят? Долой полсвиты? [112] Стервятница удумала чего! — набросился на него Лир.

— Я, государь, не виноват, и даже совсем не знаю, что вас прогневило [113] , — отвечал Олбани. — Не гневитесь… [114] Миледи? — обратился он к Гонерилье.

— Никто никого ничего не долой. Я предложила кормить его свиту здесь, вместе с нашим войском, пока отец гостит в замке у сестры. Сто рыцарей держать! Губа не дура! Лишь не хватало разрешить ему сто рыцарей иметь во всеоружье, чтоб по любому поводу пустому, по вздорной жалобе, с капризу, с бреду он мог призвать их мощь — и наша жизнь на волоске повисла бы [115] .