Я вышел -- все разговоры стихли. И в тишине - чёткий голос Любавы:

– - Видишь -- живой. Значит твоя мамка -- курва, а ты сам - курвин сын!

Все сразу дружно загомонили. Но Ольбег -- громче всех. Что-то возмущённо-неразборчивое, переходящее в визг детский. Сначала визг самого Ольбега. Потом - Любаши. После мощной оплеухи по-новому титулованного внука владетеля. Благородный почти-боярыч сшиб сопливицу разговорчивую на землю и молотит.

– - Сухан, разведи драчунов.

Чем хорош зомби -- ему все пофиг. Что боярич, что его холопка -- поднял обоих за шивороты, развесил в разных руках.

– - Об чём спор?

– - Об тебе. Он сказал, что тебя Аким с Яковом зарежут. За то, что ты Марьяшку поял. А я говорю -- нет. Потому как она сама. А он говорит: ты дура и курвина дочка, а я говорю -- сам дурак и курвин сын. Потому что Марьяша -- сама. Я же видела. А он...

– - Хватит. Всё, люди добрые, кина не будет -- расходитесь дела делать. Моим -- собраться. Мы с усадьбы съезжаем. Всё своё - забираем. Доман, коней дай под вьюки. Чарджи, посмотри, чтоб кляч негодных не было.

Насчёт "кина" это я попусту воздух сотряс, просто сорвалось с языка автоматом. Но смысл понятен. Народ как-то начал по сторонам оглядываться, вспоминать про неотложное, спешное и давно горящее.

Чарджи странно дёрнул головой, выступил вперёд и, не поднимая глаз, не отнимая руки с эфеса сабли, произнёс:

– - Я тебе более не слуга. Ты ночью меня обидел. Слова позорные мне говорил. Я -- инал из рода ябгу, а не русский холоп. Терпеть этого не буду. Ты сам сказал: хочешь -- уходи. Я решил - ухожу. От тебя. Всё.

Во дворе снова стало тихо. Народ остановился, скучковался и потихоньку начал обсуждать очередную потрясающую новость. В усиливающийся ропот снова ворвался звонкий голосок Любавы:

– - А торк-то -- трусоват.

Чарджи вскинулся как пружина заведённая. Одновременно и развернулся на звук, и выдернул, вскинул саблю. И... замер, глядя в голубые глаза этой маленькой сопливки.

– - Чарджи! Стоять! Это - ребёнок! Твоя сабля в десять раз её старше! Неужели замараешь клинок?

Опять дрожит. Сабля у него в руке. Как сказал Талейран: "Штыки годятся для всего. Кроме одного: на них нельзя сидеть". Так и с саблей -- "для всего". Но не для ответа ребёнку. Чарджи сумел остановиться. Убрал, попав с третьей попытки в ножны, саблю, посмотрел на Любаву своим фирменным "инальским" взглядом и сообщил:

– - Я твою мать ял. Она -- курва. Ты - курвина дочка. Подрастёшь -- тоже курвой станешь. Я тебя тоже ять буду. Сурово. Засажу аж по самые гланды. Помни это, холопка, готовься.

Видеть как взрослый вооружённый молодой мужчина древнего и благородного рода выдаёт такие обещания девятилетней девочке... Хотя, она же не девочка -- она холопка. "Орудие говорящее" женского рода мелкого размера. Сельскохозяйственный инвентарь с дополнительной репродуктивной функцией. Репродуцирования такого же сельскохозяйственного инвентаря.

Лицо у Любавы напряглось. Сейчас она как ответит... Торка потом только смерть остановит. Его собственная. Тут уж и мне пора вступить:

– - Это вряд ли, Чарджи. Она -- моя. А я своих людей не отдаю. Или -- взыщу полной мерой. Ты готов умереть за ночь с ней?

Чарджи изумлённо переводил взгляд с меня на Любаву и обратно. Даже и рот открыл. Абсурд абсолютный маразматический запредельный. Сразу по пяти осям.

Какой-то лысый сопляк угрожает ему, иналу, прирождённому воину из рода потрясателей вселенной, смертью. За что? За гипотетические любовные игры с какой-то холопкой? Которая не только не женщина, но даже и не девушка ещё. Вообще -- никто. И это притом что к нему бабы сами чуть не в очередь записываются. Всякие. И ему угрожают? Смертью за ночь с этим... "ничем", которое к такому делу попросту не пригодно? А и будет пригодно... это же лопух придорожный, платочком прикрытый! Да он таких с десяток в любой деревне взять может, и они, по его слову, на коленках бежать будут. Да ещё приплясывать от радости, что такому господину достались - молодому да пригожему. Песни петь будут. Отсюда до самого Торческа. А это... Это же даже не баба -- мусор приусадебный с косичками.

Лучшее состояние конфликтного собеседника -- состояние растерянности. Главное -- не пропустить.

Самое страшное - потеря темпа. Кто сказал?
– Сталин. Так вот, Сталин, поработаешь извозчиком: хватай вожжи и погоняй что есть мочи. Да ударение не перепутай!

– - Всё. Всем разойтись. Ивашко -- к коням. Пошли вещи собирать.

Но сборами заняться сразу не удалось. Сначала набежал мятельник. Прижал к стенке терема и шёпотом, брызжа слюной и междометиями, начал выражать свою крайнюю озабоченность:

– - А как же Макуха?... А наш уговор? ... Ты меня кинул! Обманул! За полцены майно выкупил, а сам...!!!

Пришлось ухватить мужика за ворот, подтянуть лицом к лицу, вытереть ему ротик воротником и ввести дозу успокоительного:

– - Пришёл форс-мажор. Понял? Объясняю: сказанное -- сделаю. Уговор -- в силе. Сиди тихо и все будет абгемахт. Понял? Проще скажу: будешь дёргаться -- не получится. Твоё дело -- увести посторонних с усадьбы. Делай.

Кажется, мужик нашёл какой-то скрытый и глубокий смысл в моих словах. Или именно в "абгемахт"? Улыбаться хитренько начал. Ну и ладно: дело -- делом, а связанные с этим эмоции -- только наше собственное, сердечно-кишечное. Меньше тревожится -- дольше здоровым будет.