Но поговорить не удалось: Аким сразу после приземления на пятую точку начал орать. Теперь на Якова. Поток слюней и междометий не произвёл на "поклонника царя Леонида" никакого впечатления. Яков внимательно разглядывал свой клинок. Лаоконист-звонарь. Только когда Аким, сидя на полу, попытался взмахнуть мечом -- подставил свой. Когда звон затих, ограничился вердиктом:

– - Она - лярва. На нём вины нет.

И Аким скис. Выпустил меч из рук, тяжело перевалился ближе к столу, тяжко, медленно поднялся, старательно не замечая ни руки Якова, ни сунувшегося Хотена. Пошёл, было, за стол, но вернулся -- поднять с пола оставленный меч. Чуть не завалился наклоняясь. Уже подойдя к столу, опершись на него одной рукой, другой, левой, волоча за собой по полу меч, сильно ссутулившись, не оборачиваясь, произнёс:

– - Видеть тебя не могу. Уходи.

– - Глава 73

Голос у деда ровный, какой-то очень тусклый. Но рука, опёртая на стол, дрожит. И согнутая спина дрожит. Жалко деда. Кинуться в ноги? Просить прощения, милости? За что? За то что Марьяшка меня "правой ручкой обняла и поцеловала?". Обещать, что "больше так не буду"? А как "буду"? Буду "как все"? Любить и почитать родителя своего? Подставлять спину под отеческое его поучение? "И не ослабевай бия младенца"? А после порки целовать ручку, благодарить за науку? Принять вот это всё, возлюбить и рассосаться? Уже не для того, что бы самому выжить, а просто - чтобы не обидеть пожилого хорошего человека? Или хотя бы прикинуться, изобразить, надеть маску? А я что, не видел как "маски", просто одетые на время, из вежливости, чтобы не обидеть, чтобы чего-то получить, чтобы просто не создавать проблем или пережить какое-то время -- прирастают и становятся сутью?

Чертов факеншит! Я же Акима во многом понимаю лучше других. Мы же с ним примерно ровесники, оба прожили поболее полувека. Он здесь, я там. У обоих -- дочери, у обоих карьеры непросто сложились. Обоим приходилось с нуля подыматься. У обоих были близкие, которые предавали. И - которые не предавали. Хотя могли. У нас сходный, не в деталях, но по объёму, по качеству - жизненный опыт. "Жизненный опыт -- это количество неприятностей, которых удалось пережить".

Но он видит во мне приблудного малька, а вовсе не равного себе. И пока у него этот "ухо-глаз" не пройдёт -- мы постоянно будет сталкиваться лбами. Вплоть до летального исхода. Аким -- горяч и норовист. Я -- тоже не подарок. Надо уходить. А куда? Как? Я же не один. Что с людьми моими будет?

И висит на мне долг -- треть миллиона детских жизней. Тысяча в день. Если день мой прошёл впустую, если не приблизил меня к решению этой проблемы -- погибнет впустую тысяча детей. Глупость подумал -- что, дети могут погибать "не впустую"? Может, не тысяча - пол-тысячи. Легче? Надо как можно быстрее учиться, как можно быстрее собирать людей. Чтобы в тот момент, когда появиться возможность изменить ситуацию -- эту возможность не упустить. Не появится возможность сама -- создать. И менять нынешнее положение -- с максимально возможной скоростью. Быть готовым к этому лично и иметь соответствующую команду. У меня это сидит в голове постоянно. Я тут бегаю, вляпываюсь, прогрессирую... А в голове счётчик стучит: дети мрут. Загибаются, дохнут, в царство небесное перебираются... Щей похлебал -- десяток умер, в нужник сходил -- парочка, косу построил -- тысяча. Всё время постоянный вопрос самому себе, даже не осознавая чётко, не вытягивая на самый верх сознания: "а это помогает, а это продвигает...?". Не выпуская на передний план сознания. Потому что если выпустить... Хочется немедленно куда-то бежать, хоть что-то делать. Сейчас, незамедлительно, сразу. А это -- глупость. Это -- завалить дело. Я же даже подходов к проблеме ещё не вижу. Только: выжить, выучиться, вырасти. А оно - висит и давит. Сам себя на счётчик поставил, сам себя погоняю.

Или пересидеть в тишке, помириться, не нарываться? Ведь надзирателя, погоняльщика стороннего - нет. Все только похвалят. И самому легче. Совесть?
– Да нету у меня совести! Совесть -- понятие сиюминутное и сиюместное. Попаданец -- бессовестен всегда. С точки зрения аборигена. Совести у меня нет, чести у меня нет. В задницу эту вашу честь! Хоть боярскую, хоть холопскую. У меня есть одно -- долг. Долг перед нерождёнными, долг перед только что рождёнными и уже умирающими. Гибнущими, задыхающимися от всего этого. Что зовётся "Святая Русь".

Остался у меня один инстинкт продолжения рода. В извращённой форме обязанности перед всеми. Да плевал я на всех! И на предков, и на потомков! У меня один долг - перед самим собой! Вот то-то и оно: долг самому себе - надо отдавать. И если это правило не моё, то я - не я. А вот это уж - фиг вам. Я себя люблю, я себя никому не отдам. Я себе, любимому, любые долги выплачу. И для этого работает у меня инстинкт самосохранения. В Рябиновке мы с дедом друг друга поубиваем. Надо уходить.

– - Ухожу. Сейчас. Все моё -- моё?

– - Забирай.

– - И прирезанная земля?

Аким аж задохнулся. Что земледельцу, что землевладельцу -- отдать свою землю... "Только через ваш труп". А моя хохмочка с пересчётом путевых вёрст в межевые... И всё из этого проистекающее... Для Акима всё это уже - "моя земля".

В комнате и так было тихо, а тут мертво стало. Негромко, не оборачиваясь, сквозь зубы, но вполне разборчиво:

– - Гнннида. Пшшшшел вон.

Я задумчиво поднял свой дрючок с пола, посмотрел каждому присутствующему в глаза. В спину Акима. Вроде бы надо бы сказать что-то такое... яркое, легендарно-историческое. Но ничего в голову... Ну, тогда по сути. Глядя Якову в глаза:

– - Нужда будет -- зовите.

И -- на выход. Мерзко. Противно. Страшно и неуютно. Тревожно и непонятно. Ну и пофиг.

"Взвейтесь соколы орлами.

Полно горе горевать.

То ли дело под шатрами

В поле лагерем стоять".

О-хо-хо. Где-то тот лагерь, где-то то поле. И шатров -- ну ни одного нет!

А за дверью -- куча народа. На крылечке -- Охрим рукоятку меча жмакает. Как девку молодую - безотрывно. Напротив -- мои стоят. Уже оружные и бронные. На всякий случай. Вокруг -- всё население усадьбы. Негромко комментируют очередные разборки в "благородном семействе". Предвкушают зрелище: "вот они счас поубиваются". Как московские зеваки при обстреле Белого дома в 93.