И простилось как-то само – вернулся, спокойно банку с фруктовым пюре достал, вскрыл.

– Яблоки с творогом, ― прочел. ― Есть предложение – начать с них.

Глянул на ее тонкие руки и по вялости понял – сама не сможет ни сесть, ни есть. Подушку выше положил, подсадил. Ощетинилась, но и слова сказать не успела – он ей в руку банку сунул и сел напротив.

– Кушай. Жевать не надо, а витамины получаешь. Гениально и просто.

Варя с минуту рассматривала пюре, потерявшись, за пять минут испытав слишком много – от чувства вины до паники.

– Я творог не люблю, ― прошептала. У нее вдруг слезы навернулись, и как не хотелось, чтобы кто – то их видел, сдержать не смогла. И сама удивлялась им, и себя ненавидела, и понять не могла, что же так проняло.

Смелкову же, как в душу ударили. Смотрел, как по ее щеке слеза течет и не знал, как реагировать – потерялся. Страшно отчего-то стало и больно, и понять не мог, что не так сделал.

Отобрал банку и другую вскрыл, всучил. Быстро все – Варя уставилась удивленно, плакать перестала.

– Я всякого набрал, ― пролепетал, осел обратно в кресло. ― Это вишня с яблоком. Если скажешь, что любишь, что нет, мне проще будет выбирать.

Варя сжимала банку в руке и пялилась на мужчину, пытаясь сообразить, чего ж он такой заботливой, с какой стати вообще ходит.

– Чего надо-то? ― спросила тихо, без обычных наездов. Странно ее голос было слышать, настоящий, без нарочитых грубых интонаций и ломкого баска, специально. Макс уж думал в привычке он у нее – оказалось, нет. И так удивился, что минут на пять завис, забыв вопрос. А Варя вдруг еще больше его добила – улыбнулась.

– Ты не эстонец, случайно? Правда, тормоз какой-то.

Смелков моргнул и плечами неуверенно повел.

– Русский.

С утра был точно. А сейчас сам не знает и кто и где.

– Так ответ-то будет?

– В смысле?

Варя фыркнула:

– Точно тормазнутый. Надо, спрашиваю, что?

– Ничего, ― ответил через паузу.

Девушка пюре хлебнула, поглядывая на мужчину пытливо:

– Так не бывает, ― и не удержала банку. Макс подхватил, на тумбочку поставил. Сел на край постели, настораживая девушку, и сказал. ― Представь, что я на твоем месте, а ты на моем.

– Даже представлять не буду, ― ощетинилась, голос опять грубым стал, ломким.

Тревожил ее мужчина, неоднозначностью своей выводил. Не верила ему ни на грамм. И боялась. Последнее волнами до паники накрывало, как приближался. Одно, когда в мужской личине была и никто не знал, кто она на самом деле, другое, когда знает. И она себя незащищенной чувствовала, и казалось, плохое удумал.

– Варя? Скотов много, но не все люди скоты. Не надо меня бояться, давай просто дружить, ― руку ей выставил, а у девушки горло перехватило – ударила по ладони. По – детски, как-то вышло, но даже не смешно – грустно.

Макс взгляд опустил – сердце защемило, и так захотелось Тома снова удавить, что впервые подумал – зря лично грех на душу не взял.

Отошел, чтобы успокоилась, сделал вид, что палату осматривает. Немного и сказал:

– Мне не надо ничего от тебя, но убеждать в этом не стану. Было у меня в жизни такое, что не каждому врагу пожелаю. И никого рядом не было, никому не нужен вышел. Сдох бы – не заметил никто. И у тебя беда случилось, и ты тоже одна. Я знаю, каково это карабкаться, когда ни сил, ни желания. Поэтому я рядом буду. Поэтому, Варя. Хочешь верь, хочешь – нет.

Стер с телевизора пыль, на пальцы уставился – вот тебе и лечебное заведение.

Покосился на девушку – лежит, смотрит, а в глазах апатия, сквозь которую и горечь и неверие прорывается, сарказм на грани фола.

Руки сполоснул.

– Выздоравливай. До завтра, ― бросил и вышел. Варя не пошевелилась – ей хотелось того же что сутки назад и месяц, и полгода назад – умереть.

Смелков закурил, прислонившись к машине, смотрел на усыпанные снегом ветви, через которые вдалеке виднелся купол храма, и подумал: если ты есть – дай сил и терпения.

На следующий день он опять заявился. У Вари рука с ай-фоном опустилась, уставилась устало, уже и посылать его сил нет. А Макс опять баночки с питанием и соком на тумбу молча выложил и, видя, что вчерашнее не трогала, укоризненно на нее посмотрел:

– Так не пойдет, Варя.

Взял мясное пюре, вскрыл, ложку из салфетки развернул, сел на край постели. Девушка лежала бледная, тихая, только взгляд все пытал – какого ты здесь, и просил – отстань, а?

– Плохо? ― нахмурился. ― Это потому что ничего не ешь. Ты, вообще, какую кухню предпочитаешь?

Пюре почерпнул и к губам поднес. Варя не на ложку – на него смотрела: ох и достал!

– Африканскую, ― выдала глухо, видя, что не отвяжется. Макс ей паштет сунул. Скривилась, но проглотила.

– Экзотику, значит? ― улыбнулся. ― Сказочница. А если серьезно? Суши, роллы, пиццу, борщ с пампушками? ― вторую ложку поднес. Варя уже не противилась, съела. Он, болтая ей всю банку скормил и сок выпить заставил, приподнимая голову. Руки у него сильные и нежные, но тревожили все равно.

– Роллы. С фруктами, ― протянула, все пытаясь понять, что он к ней прицепился и отчего такой заботливый. Вроде не брат, не сват, не отец.

– Не вопрос, ― и сидит рядом, смотрит.

Оратор из Макса никакой, было время вовсе несколько месяцев молчал. Но жизнь заставила даже на практикум по риторике заглянуть, и что-то умел. Но с девушкой буксовал, говорить совсем не хотелось. Вот и сидел, смотрел и она, и вроде разговаривают.

Странное было ощущение, словно сродство какое-то или память глубинная. Казалось ему, что знает ее сколько себя. Что в детстве с ней по яблоням лазили, в юности в одной компании тусовались и даже был немного влюблен. Что даже когда его не было, когда ухнул в пропасть, она все равно рядом была.

Тени уже по палате поползли, темнело быстро, а они все молчали.

– Странный ты, ― прошептала Варя.

– Тебе плохо? Слабость?

– Капельницу скоро будут ставить, станет лучше.

И все – о чем говорили?

Медсестра пришла со стойкой, свет включила и словно разорвала нечто уму неподвластное, вспугнул необъяснимое таинство.

– Я завтра приду, ― бросил уходя, видел, Варя взглядом провожает и нет в нем ни страха, ни сарказма – легкое непонимание.

В дверях с невысоким седым мужчиной столкнулся.

– Здравствуйте, ― выдал опешившему автоматом.