Варя во все глаза смотрела перед собой, на серую ленту дороги в окаймлении леса. Ей было очень важно держать за нее. Варя приходила в себя и вместе с болью в каждой клеточке тела, все четче проявляющую себя, приходило осознание, воспоминание о том, что она пережила. И затолпились мысли: зачем пережила? Как дальше жить? Зачем?

Почему он ее не убил?

Мужчина словно услышал ее мысли, а может, угадал по лицу, что она думает, хотя вроде бы и не смотрел на девушку, и выдал тихо, но внятно, так, что до Вари дошло каждое слово:

– Дурное из головы выкинь. Если дано было пережить и выжить, значит жить должна. Зачем? Может быть, когда-нибудь узнаешь. А пока вопросами не задавайся – просто живи.

Варя уставилась на него, как на ненормального: может он не понимает, что это невозможно? Он издевается? И кто ей говорит о жизни?

– Вы киллер.

Мужчина кивнул, не поворачивая головы.

– Сдашь?

– Нет, – отодвинулась.

Она об этом и не думала.

– Знаю, – бросил.

– Откуда?

– А вот этого не знаю.

– Вы не убьете меня?

– Нет.

– Почему?

– И этого я тоже не знаю.

Варя закрыла лицо руками, ничего не понимая. Уткнулась в бардачок: разве она жива? Разве ее не убили те, там?..

Машина остановилась на углу дома. Мужчина потянул девушку за плечо:

– Прибыли. Иди.

Варя с трудом узнала свой дом. Он показался ей потерянным, как та девочка, что еще вчера выходила в этот двор, не подозревая, что больше не вернется.

Девушка посмотрела на мужчину: он правда отпускает?

– Меня могут найти.

– Могут, – взгляд спокоен и даже безмятежен.

– Не боитесь, что вас найдут через меня?

Она еще надеялась, что он прикончит ее, завершит начатое на даче и освободит от выбора, от воспоминаний, от боли, страха, омерзения и гадливости. Но он открыл дверцу и подтолкнул ее к выходу:

– Иди.

Она вылезла, все еще не понимая его и ожидая выстрела, почти моля о нем.

„Что вам стоит? Всего одна пуля – неужели вам жалко на меня даже пули?“

– Иди, – протянул он, подгоняя взглядом. – Пять утра. Сейчас собачники выползут – хочешь порадовать соседей своим видом?

Варя дернулась как от пощечины и, запинаясь о собственные ноги, поплелась к подъезду. Уже вцепившись в двери обернулась в надежде, что сейчас раздастся хлопок и смерть, наконец заберет ее, но во дворе никого не было. Джип исчез, будто его не было вовсе и все случившееся лишь привиделось.

Девушка долго смотрела вглубь двора и вот очнулась, заставила себя подняться на свой этаж. Рука легла на дверной звонок. Варя смотрела на нее, не понимая, что звонит – она видела свою руку в синяках и ссадинах и не могла сообразить, отчего это ее рука, ее ли?

– Явилась не запылилась! – рвануло в ухо. – Ах, ты шалава!! Ах, ты…

Мать смолкла и, прикрыв рот рукой, сползла по стене на пол, с ужасом глядя на дочь. А Варя смотрела вглубь коридора, пытаясь понять, куда пришла, зачем и вот шагнула внутрь, качнулась и рухнула бы, не подхвати ее мать.

Кто-то от стресса, пережитого ужаса, сходит с ума, кто-то впадет в истерику, кто-то в ступор. Варя замкнулась.

Первые дни она, оглушенная случившимся, вяло гоняла незначительные вещи в голове, пытаясь избавиться от навязчивой памяти, что вновь и вновь с остротой и четкостью, которой не всегда от нее добьешься, вытаскивала наружу подробности насилия. Девушка сбегала от воспоминаний и себя в ванную. Мылась, пользуя сразу все имеющиеся в наличии гели и шампуни, натирая кожу до красноты, до саднящей боли в ранках и смотрела на забытый отчимом бритвенный станок, на крюк для душа. Повеситься, вскрыть вены и закончить сумасшествие. Жить невыносимо – зачем мучиться?

Но мысль о самоубийстве появлялась и исчезала, смытая слезами, которые Варя вымучивала из себя. Их не было. Самое странное, она не могла ни кричать, не выть, не плакать, она даже говорить не могла. И ничего не чувствовала кроме отупения, от которого готова была вниз головой с последнего этажа.

Она не слышала, что говорит ей мать, не видела потерянных, сочувствующих взглядов Жанны. Не могла есть, не могла спать. Стеклянными глазами смотрела перед собой и постоянно вздрагивала.

То, что случилось с ней, никак не отпускало и терзало подробностями каждый час, каждый день.

Она не понимала, куда водила ее мать, не воспринимала женщину в белом халате. Она очнулась лишь увидев синюю форму. Следователь, мужчина лет тридцати мягко расспрашивал ее, а она с ужасом смотрела на него и понимала, что ее не отпустили и не отпустят, что все будет продолжаться, пока она жива. Что тот киллер совершил самое злое дело – оставил ее в живых, один на один с ужасом и позором, оставил жить, как хочешь, выбирать, пытаться смотреть в лица и глаза. И умирать не раз, а каждый день, умирать униженной, распятой сначала физически, теперь морально..

– Зачем ты это сделала? – прохрипела, вопрошая мать уже на улице.

– Что? А как ты хотела? Пусть ищут этих ублюдков! Пусть накажут!

А найдут и садиста – киллера. И Тома. И все будут знать, что она была с ним, и решат, что с остальными она была добровольно, и думать, что она шлюха. И никому она не докажет обратное.

И накажут кого угодно, только не виновных.

Варя развернулась и ринулась на остановку. Ей нужно к Диме. Она все расскажет ему, он поймет, простит и поможет. Он вытащит ее, его любовь поможет ей вынести свалившееся горе и выжить. Его любовь вылечит.

Дима целовался с девушкой в белом халате. Они так увлеклись друг другом, что не сразу заметили замершую в проеме дверей Варю.

Девица окинула ее оценивающим взглядом и, покосившись на Диму, вышла, отодвинув посетительницу с дороги.

– Что это значит? – прошептала Варя. Дима сунул руки в карманы брюк и прошелся по палате:

– Я не люблю тебя, – решился.

Она не понимала.

– Варя, наши с тобой отношения были детскими, а желания поспешными, – выпалил, гордо вскинув голову.

Его вид, тон, слова, показались Варе картинными, картонными.

– Ты хочешь сказать, что… Я твоя жена, фактически – жена. Я оплатила твое лечение…

– Вот! – ткнул в ее сторону рукой Дима с победным видом. – Я так и знал, что ты это скажешь! Так и знал, что будешь попрекать! А я просил тебя платить? Я о чем-нибудь тебя просил?! Ни о чем! – покачал пальцем перед ее лицом. – Это было твое решение и желание. И не нужно перекладывать на мои плечи ответственность за собственные поступки. И патетики тоже – не надо! Мне прекрасно известно, чем ты занималась, пока я болел! Ты не скучала. Ты сразу же нашла себе другого, более здорового, успешного. Так что, оставь свои упреки для себя! Я свой выбор сделал! Мне не нужна гулена, мне нужна жена. Ты не прошла испытание! Ты слабая! На тебя нельзя опереться!

Варю затошнило.

Она не стала слушать оправдательный монолог – все было ясно и понятно без слов.

Девушка пошла на выход, не зная, стоит ли вообще куда-то идти.

Все что она хотела, все ради чего жила, да и та, какой она была – прекратили свое существование. Прошлое отказалось от нее, настоящее было враждебным и выталкивало за грань человеческого сообщества, как злая хозяйка собаку в ливень из дому, будущее вовсе умерло, еще не родившись.

Мечты, желания, стремления, любовь, вера – были уничтожены. Ей ничего не осталось.

Весенний ливень ринулся ей на голову, громыхая по небу веселым громом.

Она подставила лицо дождю и смотрела в клубящиеся темные тучи, ни о чем не думая, ничего не чувствуя. Она понимала лишь одно – Варя умерла. Ее убили, предав и распяв за любовь.

В этом мире нет места искренним чувствам.

В этом мире короли только мужчины. Им дозволено все – предавать, лгать, пользовать, насиловать. Женщина в этом мире игрушка, тряпка, тварь Божья.

И никому не нужны чувства, чужие эмоции, тепло души и искренность сердца, здесь нужны только деньги и тело. Здесь все просто – выживает сильный, а слабый умирает. В этом мире гибнет все – иллюзии, мечты, любовь, верность, дружба.

Это ад, мир покойников, зачерствевших циничных душ, для которых существует только выгода. И нет людей – есть ступени к цели.

Ничего больше. Ничего.

А если так, то нет ничего, ради чего стоит жить.

Пора ставить точку».

И ничего больше – ни слова. Последняя страница, последняя строка.

Макс обшарил взглядом обложку – ничего.

Действительно – точка. И понимай, как знаешь, и думай, что хочешь.

Мужчина прислонился затылком к стене и сгреб бутылку. Хлебнул виски и уставился перед собой.

Трель телефона показалась далекой, чужой, как звонок с того света. Максим долго смотрел как, жужжа, трубка ездит по столу, прося взять ее и ответить, но даже руку не протянул.

У него было ощущение, что он провалился в яму с помоями, умер, как Варя Косицина. Какая-то неизвестная дурочка Варя вынула из него душу, выжала, высушила, как белье на ветру. Подкосила не касаясь. Фантомом, призраком влезла через строчки и убила.

Макс рассмеялся – а говорят, Бог есть. Если бы он был, такие, как Варя жили, жила бы мама, а Томы подыхали, как собаки, не успев причинить боль другим.

Мужчина дошел до дивана, рухнул на него и прикрыл рукой глаза.

Теперь он понимал того отвязного юнца, что пропнул этот дневник. Так проще – выкинуть и не знать, и словно не было, и будто не читал.

Только он не юный урод в ботах. У него так не получится. А вот вытрясти, если вновь встретятся, откуда отрок взял дневник – легко. И вытрясет.

Ведь теперь ему как-то придется жить с осознанием причастности к трагедии, к смерти совершенно ни в чем невиновной девчонки. И он хотя бы должен знать, откуда эта бомба прилетела в него.

Но сейчас ему больше всего хотелось знать другое – почему Кон не убил ее, зачем оставил? Чтобы она сама себя порешила?

Гуманист хренов! – сжал зубы.

В тот же вечер Макс решил позвонить Кону, пока тот в городе и назначить встречу.

В трубке на том конце как всегда было тихо.

– Нужно встретиться, – бросил Макс.

– Дела закончены, – напомнили ему.

– Нет. Образовалась проблема.

– Не моя.

– Твоя. В трубке помолчали.

– Уверен?

– Могу доказать.

Еще минута молчания и Кон нехотя отчеканил:

– Через час на старом месте.

Смелков сунул в рот «ментос» и сгреб ключи от машины с тумбочки у входной двери.

Через час его авто встало позади уже «шевроле». Мужчина пересел в него, а что сказать не знал, водитель же не хотел – ждал. Минут пять висела тишина и Кон спросил:

– Что за проблема?

– Никаких проблем, – отрезал Макс. – Всего лишь вопрос.

Помолчал и в упор уставился на профиль мужчины:

– Почему ты оставил ее в живых?

Кон сидел не шевелясь. Минуты текли, а от него не было ни ответа, ни вздоха, ни жеста. И вот, чуть повернул голову, глянул на Макса нехорошо, пытливо.

– Ты про кого?

– Про девушку, – хлопнул ему на колени злосчастный дневник.

Кон с минуту изучал прилетевшую тетрадь и в упор уставился на Смелкова:

– Что это?

– Дневник. Ее. Почитай, узнаешь много интересного. Что с ним делать – решай сам.

– Ты вызвал только за этим? – спросил Кон помолчав.

– Я приехал за ответом.

– Зачем?

– Я читал, – выдал с нажимом. И добавил через паузу. – Она мертва. Но убил ее не ты. Почему не ты?

Кон долго молчал, хмуро поглядывая в лобовое стекло, и постукивал пальцами по рулевому колесу. В принципе он ничего не терял, если б сказал. Через полтора часа его самолет и он больше никогда не вернется в Россию, к прежней профессии, и будет примерным бюргером всю оставшуюся жизнь. Заказ Смелкова был последний, и понял он это, когда не смог выстрелить в истерзанную девчонку.

То что она не шлюха, а случайно попавшая под руку скотам совсем еще юная девчонка, он понял сразу по ее лицу, глазам. А была бы проституткой – даже не думал – выстрелил бы.

– Она просила смерти, – выдал нехотя.

– Поэтому ты решил, что ей лучше жить?

В голосе Макса слышались нескрываемые нотки укора, обвинения и неприязни. Кон развернулся к нему:

– Ты ее видел?

– Нет.

– А я видел.

И все, больше не слова.

Макс задумчиво уставился в окно сбоку: смог бы он выстрелить в девушку? И представил ее, и понял – нет. И понял Кона, понял, о чем он.

– Прощай, – бросил, как хорошему другу, и вылез из авто.

Теперь у него был вопрос только к тинейджеру. Тогда действительно будет точка.

Скиф приподнял с груди Маши плоский кулон из стекла и уставился через него на свет от окна.

– Полная хрянь.

– Много ты понимаешь, – улыбнулась девушка.

Сегодня Влад явно выспался и выглядел не таким угрюмым и взъерошенным, как всегда.

– Как прошли выходные?

– Зашибись, – принялся вертеть кулон.

И ни слова больше, а Маше очень хотелось услышать от него встречный вопрос – как ты провела выходные? Как тогда с братом и мамой разрулила? Не сильно ли ругали?

Но Скиф словно забыл о субботней прогулке. Повертел в руке подвеску и потерял к ней интерес. Развернулся спиной к Маше и вытянул ноги в проход между столами:

– Логинова, списать дай.

Люся повела плечами, будто паука стряхнула:

– Щаз!

– Ну, и дура, – хрюкнул Скиф. – Гриня?! Списать дай! – рявкнул на всю аудиторию, обращаясь к влетевшему парню. Тот закивал и через пару секунд уже нес Скифу тетрадь.

Мог бы и у меня попросить, – подумала с тоской Маша. Хорошее настроение ухнуло вниз.

Всю пару она еще надеялась на что-то, но Скиф словно специально, чтобы довести ее, ухом в сторону соседки не вел, взгляда не кинул. Ее будто вообще не было.

На второй паре Маша не выдержала:

– Ты обиделся?

Влад оторвался от своей тетрадки не сразу. Уставился на девушку, как на недоразумение природы. Подумал и опять начал списывать с доски, изображая прилежного ученика. А ей в голову ничего не шло – все мысли о нем.

– Что случилось? ― склонилась к нему, почти моля ответить.