– Неплохо, – сделал вывод Миклош. – Вот это.

Маленькая девочка в драном платье, грязная, растрепанная, сидела рядом с развалинами, держа в руках такую же грязную куклу, и смотрела в объектив огромными, печальными, мудрыми глазами. Вокруг метались люди, спасатели выносили из завала раненого, рыдали родственники, шепчущейся кучкой стояли любопытные. Над местом катастрофы оседало облако пыли, вился дым. А ребенок продолжал смотреть на мир с недетским выражением смирения и спокойствия, прижимая к груди резиновую куклу.

– Это напоминает... – Тхорнисх повернулся к Пауле, глядя как будто сквозь нее остановившимся взглядом. – Помнишь материалы с Нюрнбергского процесса? Фотография девушки из концлагеря. Она среди других заключенных ждет похода в газовую камеру. Все уже раздеты, и она обнаженная сидит на переднем плане, прикрывая грудь рукой. У нее такие же покорные, печальные глаза.

Мадонна двадцатого века. А это, – кивнул на фотографию, – Мадонна двадцать первого.

Паула почувствовала, как перехватило горло. Она не ожидала такой реакции от Миклоша Тхорнисха.

– Ваши слова было бы лестно услышать автору. Это высокая оценка.

– Нет. Фотограф всего лишь снял то, что увидел. Но не он был режиссером, не он вызвал боль в глазах ребенка. Он не создатель катастрофы.

Теперь тхорнисх в упор смотрел на нее, пристально, внимательно и не как на игрушку, с которой приятно позабавиться. Ему хотелось поговорить, поделиться впечатлениями.

– Но он увидел, нахттотер. Не многие умеют видеть именно те мгновения, которые становятся картинами эпохи. Такими, как Джоконда Леонардо. На полотне не просто женщина. В ее глазах отражение века. Медленного, размеренного.

Он усмехнулся:

– С кем, как не с фэри, говорить об искусстве. Шестнадцатый век был не менее кровав и жесток, чем другие. Это время войн. Италия превратилась в поле нескончаемой битвы, в Спире происходило восстание за восстанием, алжирские корсары наводили ужас на испанцев и все Средиземноморье. Европа была одним большим костром. Конкистадоры огнем и мечом крестили инков, за Новый Свет шла грызня, а религиозные войны поставили Францию на колени.

– С кем, как ни с тхорнисхом, говорить о войне. – Паула улыбнулась, возвращая комплимент, если это был комплимент. – Я читала о событиях того времени, но в глазах Моны Лизы – мир и покой. Средоточие спокойствия – того, к чему всегда стремились люди...

В кармане Миклоша зазвонил телефон, лицо нахттотера перекосило от раздражения, он вытащил сотовый и с размаху швырнул в мусорную корзину. Тот жалобно звякнул, стукнувшись о дно, и замолчал. Йохан, наблюдавший за господином, невозмутимо подошел к урне, запустил в нее руку, покопался там, сосредоточенно сопя, и выудил мобильный.

– ...то, что представляет для них наивысшую ценность, – закончила Паула свою мысль, делая вид, что не заметила выходки тхорнисха.

– Мир не представляет никакой ценности, – недовольно буркнул тот, провожая взглядом заботливого помощника. – Мир – это покой, значит, отсутствие движения и развития. Катастрофы являются тем толчком, который возбуждает в людях творческую энергию, перетряхивает их, заставляет видеть новое. Не слюнявые пейзажики и натюрморты, а вот это. – Тхорнисх обвел ладонью фотографию. – То, что оживляет их собственную душу. А натюрморт может вызвать лишь рвоту или несварение желудка. Что?! – резко перебил он сам себя, заметив выражение ее лица. – В чем дело?

Паула поспешно захлопала ресницами, пытаясь очнуться от изумления и в какой-то мере восхищения.

– Жаль, что телевидение уже уехало. То, что вы говорили, хорошо бы повторить перед камерой.

Если он и был польщен, то не показал удовольствия от комплимента:

– У войны есть своя эстетика. Она выше понимания фэри, да и всех остальных. Я хочу познакомиться с фотографом...

Паула замешкалась всего лишь на мгновение:

– Господин Бальза, но он – человек.

Тхорнисх насмешливо покосился на нее:

– Я знаю. Где он видел все это? Где сделаны снимки?

– Ближний Восток, Балканы... Он работал там несколько месяцев фотокорреспондентом.

– Отлично. Позови его.

И он снова повернулся к фотографиям. Паула вышла в центральный зал, где возле стены с социальными снимками толпились зрители. Влад стоял среди них, что-то оживленно рассказывая. Она подошла ближе, перехватила его взгляд и незаметно поманила к себе. Фотограф кивнул и спустя несколько секунд уже стоял рядом. Он был абсолютно счастлив.

– Паула, все великолепно!

Он обнял ее, прислонился лбом к ее лбу, не в силах другим способом выразить свой восторг.

– Похоже, это успех. – Фэри рассмеялась и обняла его в ответ, хотя напряжение после разговора с тхорнисхом только усилилось.

– Тогда пойдем выпьем с тобой за наш успех.

– Подожди. Я хочу познакомить тебя с одним... человеком. – Она деликатно сняла руку Влада со своего плеча, снова поправила ему галстук, ненавязчиво показывая таким образом серьезность знакомства. – И, пожалуйста, будь как можно более вежлив, но не чрезмерно, внимателен, но без подхалимства, искренен, не лезь с фамильярностями, как только почувствуешь, что разговор ему наскучил, – прощайся и уходи. Да, еще, если он будет резок, даже грубоват, не обращай внимания. У него такая манера общения.