— Так что же мы тут стоим, лясы точим? — спрашивает Дюймовочка. — Превращаемся?

— Превращаемся! — соглашается другая. — Только в кого?

— Мне все равно.

— И мне!

— Раз, два… — считают они хором и дружно машут прутиками.

Как и следовало ожидать, две девочки превратились в двух мальчиков.

— Ух, — отдувается Кузнечихин, — ты, Кузнечихин, со своей дурацкой палкой и начудил…

— Ты на себя посмотри! — огрызается Кузнечихин. — Это ты начудил!

Они внимательно посмотрели друг на друга, потом на самих себя и обнаружили, что в итоге получилось два Кузнечихиных, а Беликов потерялся куда-то.

— Как же нам без Беликова? — спрашивает первый Кузнечихин.

— А никак! — отвечает второй. — На кой тебе этот поэт? Будем близнецами, я о брате с детства мечтал!

— Оно, конечно, верно, — соглашается первый, — да у кого мы будем контрольные списывать? Выпускной класс впереди…

— Да… — соглашается второй, — может, ты и станешь Беликовым?

— Еще чего, — отвечает Кузнечихин, — что я, псих? Сам и становись…

Долго они спорили, пока не догадались подбросить монетку. И превратился один из Кузнечихиных в Беликова, а другой так и остался Кузнечихиным до конца дней. Вот только кто из них настоящий Беликов, а кто наоборот, они и сами не знают.

Петр Кириллович Онопко с улыбкой следил за причудливыми метаморфозами. Он наметил лишь антураж, остальное ребята выдумали сами, богатое у них воображение.

Хозяин запретил убивать посторонних людей без крайней нужды, и что бывшему при жизни экскаваторщику и фанату компьютерных игр еще оставалось, кроме как навести на мальчишек морок? Когда все закончится, а до затмения оставались считаные часы, пацаны придут в себя, отыщут брошенный неподалеку внедорожник и благополучно вернутся домой.

Уровень пройден.

Exit.

11.11. Иркутск. Аэропорт

Механический, казалось, бесполый голос объявил о приземлении московского рейса.

— Матерь Божья, да это же ваша мадемуазель Маруся!

Громкий шепот доселе хранившего молчание Виктора Кронштейна мгновенно разбудил дознавателей, прикорнувших на мягких сиденьях новой «японки» Беликова.

— У нас нет Маруси, наверно, вы Марину Младич имеете в виду? — сказал Есько, потирая глаза. — Что там у нас со временем?

— Вы пять часов спали как убитые… Самолет уже приземлился, и пассажиры московского рейса вот-вот появятся, — сказал Кронштейн. — Я потому вас и разбудил. Ваша экзальтированная девица лишь повод.

— Где она? — спросил Беликов.

— И почему «экзальтированная?» — недоумевал Есько. — Марина — скромная девушка, рамки приличия никогда не пересекавшая.

— Кой у кого эти рамки резиновые, точнее, силиконовые! — расхохотался Кронштейн, кивая в сторону терминала аэропорта. — Вон она, ваша скромница, у ближнего подъезда трубку курит.

Девушка стояла в двух десятках шагов от машины Беликова и, глубоко затягиваясь, курила, к слову, довольно изящную трубку с длинным и тонким мундштуком. Одета была в темный брючный костюм, на ногах туфли-лодочки без каблуков, а поллица скрывали большие солнцезащитные очки, впрочем, не узнать ее было невозможно. Высокая и стройная, хорошо сложенная и стильно одетая, она притягивала взгляды мужчин, что магнит железку.

— Марина разве курит? — удивился Беликов.

— Никогда раньше не видел ее с сигаретой, ну а уж с трубкой тем более, — ответил Есько. — Что она в порту делает? Она же у меня отпросилась, сказавшись больной.

— Если эта девица вообще ваша Маруся, — заметил Кронштейн, упорно называющий девушку по-своему.

— И кто она, по-вашему? — поинтересовался Беликов.

— Ритуал экзорцизма, кажется, удался ровно наполовину, — объявил Кронштейн. — То есть из тела Вереникина я изгнал духа, но тот нашел себе новое пристанище, весьма соблазнительное, надо заметить. У нечистого духа хороший вкус.

Есько поморщился:

— Виктор Самуилович, может, хватит приколов и шуточек? Не до них, извините…

— Кстати, ваше присутствие здесь, уважаемый, вовсе не обязательно, — вступил Беликов. — Можете возвращаться в свою благоустроенную землянку к молитвам и алкоголю.

— Как же я туда доеду? — заволновался Кронштейн. — У меня и денег нет.

— Вам выделят на проезд.

— Я не нищий! — гордо заявил бывший миллионер. — Милостыню не прошу!