Шрифт:
- А ты расскажи, как там было.
- Перевязку мне делали так. – Охотно откликнулся раненый, так ему было легче переносить боль.
– С одной стороны в рану вставляли бинт, с другой его вынимали – рана же сквозная – и как двуручной пилой начинали чистить.
- Специально что ли?
- Вверх-вниз, вверх-вниз... – закрыв глаза, говорил Радионов.
– Боль адская... В глазах темнеет, сердце опять сжимается, и теряешь сознание.
- Вот садисты!
- Но чистить нужно было обязательно, чтобы не было гангрены. – Заступился за врачей пациент.
– Гноя очень много скапливалось.
- Ясно!
- Через недельку, когда дело пошло на поправку, отправили меня в тыл. Погрузили нас в телячьи вагоны, и поехали мы сюда. Двигались очень медленно… Иногда по километру в час. Все время над нами кружили немецкие самолёты и, не обращая никакого внимания на красные кресты на крышах вагонов, обстреливали из пулемётов, бомбили. Я ехал на втором "этаже" возле маленького окошечка. Мой сосед попросил поменяться с ним местами: «Слушай братишка, понимаешь, я задыхаюсь. Дай немножко полежу на твоём месте».
- А перелезть через меня сможешь? – спрашиваю.
– Он кивнул, с трудом перебрался, и лёг возле самого окошка.
- «Хорошо-то как!» – сказал бедолага.
Тут случился очередной налёт. Снова засвистели пули и осколки. И вдруг слышу: мой сосед, которому я место уступил, как вскрикнет, выгнулся неестественно и затих… Готов. Наповал.
- Судьба...
Коновалова почти закончила перевязку. Радионов видя, что мучения заканчиваются, заметно повеселел.
- Как там было на Дону? – спросил любопытный сосед.
- Хреновато! – помрачнел боевой офицер. – Отступали без роздыха.
- Так и сюда немец скоро допрёт…
- Переправлялись мы через Дон в районе устья реки. – Поделился он воспоминаниями.
– Переплыть надо было метров 300-350. Начальник штаба приказал нам ломать тын, плетни из лозы, укладывать на них свое обмундирование и плыть... Сверху по нам били пулемёты и миномёты. То и дело справа, то слева раздавались крики, и ребята шли на дно. А ты плывёшь. И только когда совсем рядом пули свистят – ныряешь. Ушёл я под воду в очередной раз. Смотрю, а у меня ноги и самый низ живота как-то неестественно раздулись.
- Как так?
- Ну, думаю, всё! – нагнетал напряжение Радионов.
– Конец. Изрешетило, думаю, очередями... И только потом до меня дошло, что это вода наполнила кальсоны, которые были на щиколотках завязаны, и ей просто некуда было деваться.
- Вот умора! – заржали все в палате.
- Еле выплыл! – признался старлей и пошутил: – Хорошо, что немцы штаны продырявили, вода и ушла…
- Сбрасывать нужно было, и плыть голышом!
Днём раненые слонялись без дела и развлекались, как умели. Однажды в палате возникла дискуссия, какую казнь учинить Адольфу Гитлеру, если его вдруг поймают.
- Да просто повесить за яйца!
– сразу же предложило большинство.
Однако потом поступил на обсуждение проект Лёшки Бричкина, бывалого разведчика, а по гражданской специальности - директора кладбища в Ленинграде. Малограмотный сорокалетний мужик, он был, однако, сметлив, пронырлив и прижимист, всегда знал свою выгоду.
- В мирное время я жил лучше любого профессор, - часто хвастался он.
– Перепродавал кладбищенские участки и надгробные памятники.
- Ну, ты коммерсант!
Бричкин имел одну слабость - любил выступать на митингах. Он выходил посредине палаты, глаза наливались кровью и далеко вылезали из орбит, а лицо искажалось. Речь его была бессвязна, состояла из набора слов, вычитанных в газете.
- Смерть немецким оккупантам! – часто орал Лёшка, как иерихонская труба, пока в него не начинали бросать подушками.
- Заткнись!
Это было выдающееся зрелище, тем более что внешность оратора производила впечатление - у него был выпирающий животик, гладкие щёчки и округлый зад...
- Нужно сделать так. – Предложил практичный Бричкин.
– Выкопать яму, посадить туда Адольфа, сделать сверху настил, по которому прошла бы вся армия, отправив на голову фюреру естественные потребности.
- Верно!
- Пусть гад медленно утопает в дерьме.
Проект всем понравился и был единодушно одобрен всей палатой и даже засмущавшейся Юлей, которая специально не ушла далеко, чтобы услышать окончание солдатского трёпа.
… У Нины Плотниковой в Москве остался девятилетний сын Кирилл. Она часто вспоминала его и каждую неделю писала своей пожилой матери, чтобы лучше следила за ним.