Шрифт:
ЗЫ Ты просил, чтобы я напомнила тебе про конфету смерти, когда будем встречаться в следующий раз. Типа, напоминаю… :)»
Вместо подписи было красное факсимиле, похожее на размашисто написанное слово «Ишь»; ниже помещалась печать с древним изображением крылатого существа, немного напоминающего птицу-гаруду. Если имелась в виду Великая Мышь, то художник ей польстил.
Я поглядел в окно. Темнело; падали медленные редкие снежинки. Не очень-то хотелось лететь куда-то сквозь зимнюю ночь. Но других вариантов не предвиделось. Я понял, что уже не думаю о ней как о Гере. Все теперь было по-другому.
Сев на диван, я распустил горловину бархатного чехла. Внутри, как я и ожидал, был флакон. Но его дизайн сильно изменился. Раньше пропуском к Иштар служил маленький темный сосуд в виде сложившей крылья мыши, с черепом вместо пробки. Теперь флакон был сделан из белого матового стекла и имел форму женского тела без головы – крохотная пробка походила на высоко обрубленную шею. Это было жутковато и напоминало о той великой жертве, которую приносила богиня. Видимо, Иштар была настроена серьезно. Будет много перемен, подумал я, и мне, наверно, повезло, что я оказался по нужную сторону водораздела. Но на душе у меня скребли черные кошки.
Уронив единственную каплю на язык, я сел в кресло и стал ждать. Наверно, если бы за стеной снова заиграл грозный «Реквием» Верди, это было бы уместно. Но сейчас стояла полная тишина. Работал висящий на стене телевизор – но без звука.
Впрочем, в звуке не было нужды, все было ясно и так. На экране кипела жизнь, сверкали вспышки салюта под южным небом, смеялись загорелые лица. Отмахивая радиомикрофоном как саблей, плясал похожий на странную помесь козла и греческого бога международный певец Мирча Беслан в майке с загадочной надписью «30 cm = 11 3/4 in». На несколько минут я погрузился в созерцание. Мирча пел в сопровождении оркестра, который начинал играть, когда ему требовалось перевести дух. По нижней части экрана бежала строка перевода:
«Бывает, бывает – девушка делает парню йо-йо-йо, и отвлекается – ей кажется, наверно, что она выглядит нелепо, или парню скучно, потому что он уже долго ничего не говорит… Или ей кажется, йо-йо-йо, что надо отвернуться на минутку и романтически посмотреть в окно на луну… Девушки, не отвлекайтесь! Йо-йо-йо, мужчина переживает в это время лучшие минуты жизни. И если он молчит, то только из боязни спугнуть прекрасное мгновение неосторожным словом… Йо-йо-йо-йо-йо!»
Мирча Беслан сделал паузу, и вступили трубы оркестра – хоть их и не было слышно, о мощи вдува можно было судить по багровым от напряжения лицам трубачей. Я поглядел в темноту за окном и подумал – ну что ж, реквием как реквием, не хуже любого другого…
Только вдруг это и правда реквием? Может быть, Иштар просто нужен еще один язык?
Меня охватил жуткий, ни с чем не сравнимый ужас. Впрочем, я знал, что в наши дни это обычное чувство, и подводить под него рациональную базу глупо. Придется привыкать, и все. В коридоре пробили часы. А теперь, понял я, действительно пора. Как там пели до Беслана?
«Я хотел пешком, да, видно, мне не успеть…»
Мой ум нарисовал обычный наглый маршрут: через дымоход к звездам. Встав с кресла на черные мозолистые кулаки, я кое-как разбежался по комнате, бросился в зев камина, выбился по трубе в холодное небо и медленными кругами стал набирать высоту.
Вокруг летели крупные, но редкие хлопья снега, и сквозь их белую пелену огни Москвы просвечивали по-особому таинственно и нежно. Город был так красив, что у меня захватило дух. И через несколько минут в моем настроении произошла перемена. Ужас исчез; на смену ему пришли умиротворение и покой.
Помнится, Ганс Ульрих Рудель испытал нечто подобное в рождественском небе над Сталинградом – когда мысли о войне и смерти вдруг сменились сверхъестественным чувством безмятежного мира. И, пролетая над коптящими в снегу танками, он запел: «Тихая ночь, святая ночь…»
Было слишком холодно, чтобы петь. На дворе стояло другое тысячелетье, и под моим крылом коптили не танки, а иномарки спешащих за город халдеев. Да и ночь вокруг, если честно, не отличалась святостью. Но все же мир был прекрасен, и я дал себе слово, что обязательно задокументирую эту секунду со всем тем, что чувствую и думаю – сделаю, так сказать, мгновенный слепок своей души, чтобы никогда не забыть этот миг. Я напишу об этом снеге, думал я, об этом сумраке и о таинственных огнях внизу.
И еще я обязательно напишу о том, что стал другим.
Раньше я вел себя очень глупо, Локи был прав. Но с тех пор я поумнел и многое понял. Понял про жизнь, про себя, про датского принца и про Ганса Ульриха Руделя. И сделал свой выбор.
Я люблю наш ампир. Люблю его выстраданный в нищете гламур и выкованный в боях дискурс. Люблю его людей. Не за бонусы и преференции, а просто за то, что мы одной красной жидкости – хоть, конечно, и под разным углом. Смотрю на державные вышки, сосущие черную жидкость из сосудов планеты – и понимаю, что нашел свое место в строю.