Шрифт:
Гера не подошла к Митре, а повернулась и исчезла в боковом проходе – там, где было темно. Митра пошел за ней следом.
Сначала экран оставался черным. Потом на нем возникло пятнышко света. Оно превратилась в белый прямоугольник дверного проема. Я снова увидел Геру. Она стояла, опершись о стену и склонив голову – будто грустя о чем-то. И была похожа на деревце, какую-нибудь начинающую иву, трогательно старающуюся прижиться на берегу древней реки. Дерево Жизни, которое еще не знает, что оно и есть Дерево Жизни. Или уже знает… Митра остановился, и я почувствовал – увиденное взволновало его так же, как меня.
Затем Гера снова исчезла.
Митра вошел в комнату. Там были люди. Но я не успел их рассмотреть – что-то случилось.
На экране замелькали зигзаги и полосы, мелькнуло чье-то лицо, закрытое марлей и очками, и камера уткнулась в стену. Теперь я видел только неподвижные пупырышки краски.
Я смотрел на них несколько минут. Потом камера совершила оборот, и я увидел потолок с яркими лампами. Потолок пополз вправо: видимо, Митру куда-то волокли. В кадре мелькнул железный стол и стоящие за ним люди в хирургическом облачении – металлические предметы, которые они держали в руках, больше походили на ацтекские инструменты, чем на что-то медицинское.
Затем все закрыла белая ширма, скрывшая от меня стол и хирургов. Но за секунду перед этим по экрану проплыла рука, которая держала круглый предмет размером с мяч. Она держала его как-то странно. Я не сразу догадался, как, а потом сообразил – за волосы. И только когда круглый предмет скрылся из вида, я понял, что это такое.
Это была отрезанная голова Митры.
Долгое время экран показывал только подрагивающую от подземного сквозняка ткань ширмы. Иногда мне казалось, что до меня долетают голоса, но я не понимал, откуда они – из динамиков ноутбука или из соседней квартиры, где громко работает телевизор. Несколько раз я впадал в забытье. Не знаю, сколько прошло часов. Транквилизатор постепенно прекращал действовать – мои пальцы стали понемногу шевелиться. Потом мне удалось пару раз поднять и опустить подбородок.
За это время меня посетило много мыслей. Самая любопытная была такой – Митра на самом деле вовсе не отвязывал меня от шведской стенки, и все произошедшее с тех пор – просто галлюцинация, которая в реальном времени заняла лишь несколько минут. Эта догадка напугала меня всерьез, потому что казалась очень правдоподобной на телесном уровне: моя поза была в точности такой, как в тот далекий день, когда я пришел в себя и увидел сидящего на диване Браму. Но потом я сообразил, что стоящий передо мной ноутбук все-таки доказывает реальность всего случившегося. И, словно чтобы дать мне дополнительное доказательство, закрывавшая объектив ширма исчезла.
Я снова увидел помещение, залитое ярким светом. Теперь железного стола и хирургов в нем не было – и стало понятно, что это обычная алтарная комната, только совсем новая, с каким-то техническим мусором на полу, и пустая – еще без алтаря. Вместо него перед стенной нишей громоздилась сложная медицинская аппаратура, укрепленная на дырчатой алюминиевой раме. Кроме приборов, рама поддерживала висящую перед стеной голову, укутанную в рулон снежно-белых бинтов.
Глаза головы были закрыты. Под ними чернели широкие синяки. Под носом был полустертый потек крови. Другой потек крови засох у края губ. Голова тяжело дышала через вставленные в нос прозрачные трубки, уходившие к какому-то медицинскому ящику. Я подумал, что кто-то успел сбрить Митре его эспаньолку. И понял, что это не Митра.
Это была Гера.
И в тот самый момент, когда я ее узнал, она открыла глаза и посмотрела на меня – точнее, туда, где была камера. Ее распухшее лицо вряд ли могло отражать эмоции, но мне показалось, что на нем мельнули испуг и жалость. Потом ее забинтованная голова поехала в сторону, исчезла за краем экрана, и наступила тьма.
А 3,14-Logue
Прибывшее с курьером письмо – всегда подарок судьбы, потому что заставляет ненадолго вылезти из хамлета. А когда письмо вдобавок так красиво выглядит и тонко пахнет…
Конверт был розового цвета и благоухал чем-то легким, совсем простым и недостижимым – не одеколоном, а как бы составной частью одеколона, секретным внутрипарфюмным ингредиентом, который почти никогда не достигает человеческого носа в одиночестве. Запах тайны, рычагов власти и глубин могущества. Последнее было верно в самом буквальном смысле – пакет был от Иштар.
Я разорвал бумагу вместе со слоем мягкой подкладки. Внутри лежал черный бархатный мешочек, стянутый тесьмой. К нему прилагался сложенный вдвое лист бумаги с напечатанным текстом. Я уже понял, что найду в бархатном чехле, поэтому решил начать с письма.
«Чмоки, аццкий сотона.
Сколько мы не виделись? Я посчитала, получается, целых три месяца. Извини, что не нашла минутки, чтобы связаться с тобой, просто было много дел. Тебе, наверно, интересно, как я сейчас живу и что со мной происходит. Знаешь, этого не передать в словах. Все равно что стать носовой фигурой огромного корабля – чувствовать каждого из его матросов, и одновременно рассекать океан времени своим собственным телом. Представь себе, что ты капитан корабля, и одновременно такая носовая фигура. У тебя нет ни рук, ни ног – зато ты решаешь, как развернутся паруса. В паруса дует ветер – это ветер человеческих жизней, а в трюмах совершается таинственная работа, благодаря которой существование человека обретает смысл и становится баблосом.
Есть, конечно, в этом и неприятные стороны. Самое неприятное – конечная перспектива. Ты знаешь, что случилось со старушкой, которая была нашей прежней Примадонной. Это, конечно, ужасно, и мне ее очень жаль. Но я знаю, что тоже когда-нибудь увижу в руках у вошедших в комнату желтый шелковый шарф… Так уж устроена жизнь, и не нам ее менять. Теперь я понимаю, почему Борисовна так много пила последние полгода. С ней жестоко обошлись. Когда в скале долбили новую камеру, она всех спрашивала, что это за стук, но окружающие делали вид, что ничего не слышат, и уверяли ее, что это ей кажется. А потом, когда отнекиваться стало невозможно, стали врать, что ремонтируют лифт. А под конец даже стали говорить, что это строят подземный тоннель для правительственной ветки метро – чтобы ездить с Рублевки прямо в Кремль. Она все понимала, но ничего не могла поделать. Ужас, правда?
Я с самого начала хочу поставить дело так, чтобы со мной никто никогда не смел вести себя подобным образом. Мне нужны будут надежные друзья, на которых я смогу опереться. Я собираюсь ввести особое отличие – «друг Иштар». Теперь место в нашей иерархии будет определяться исключительно этим титулом. Ты будешь первым другом Иштар, потому что ближе тебя у меня никого нет. И я сделаю для тебя все. Хочешь хамлет, как у Энлиля? Теперь это вполне реально.
Насчет Митры. Я знаю, ты все видел. Наверно, ты передумал много разной чернухи про то, что произошло. На самом деле так всегда бывает, когда у богини меняется земная личность. Для того, чтобы соединить новую голову с главным умом в позвоночнике, нужен нервный мост, еще один язык, который становится связующим звеном. Для языка это, конечно, не гибель – он просто возвращается к истоку. Но Митра ушел навсегда, и это грустно. До самой последней секунды он ни о чем не догадывался.
Между прочим, Энлиль с Мардуком думали, что это будешь ты. Не то, чтобы тебя откармливали как барана, но уверенность у них была почти полной. Отсюда и равнодушное отношение к твоему образованию. Ты, наверно, замечал, что никто кроме меня особо не интересуется твоей судьбой и не стремится ввести тебя в общество. Наверно, тебе казалось, что ты живешь как бы на отшибе нашего мира? Теперь ты знаешь, в чем дело.
Случившееся стало для Энлиля большой неожиданностью. Для меня тоже это был ужасно трудный выбор – решить, кто из вас останется жить. Выбрав тебя, я пошла против всех. Так что учти – кроме меня, друзей у тебя нет. Но со мной они тебе и не понадобятся.
Можешь не бояться, коленом я тебя больше не ударю. У меня его теперь нет. Зато есть баблос. И он теперь весь наш. Весь наш, Рама! А насчет всего прочего – что-нибудь придумаем.
Остальное при встрече. И не заставляй богиню ждать.
Иштар IV