– Как Маяковский, – сказал Бальдр. – Только наоборот.

Я не понял, что он имеет в виду – но не стал уточнять, поскольку правило было необязательным.

Локи поглядел на часы.

– Пора начинать. Я пока что все приготовлю. А ты сходи в туалет. Если тебе не повезет, следующие сорок часов ты будешь парализован.

Он поставил баул на стол. Я вышел из комнаты и отправился в туалет.

Я где-то читал, что многих великих людей вдохновение осеняло в туалете. Это похоже на правду, потому что именно там мне в голову пришла одна не вполне порядочная, зато многообещающая идея.

Настолько многообещающая, что я не колебался ни секунды и перешел к ее воплощению в жизнь так же безотлагательно, как бомж в метро нагибается, чтобы поднять замеченный на полу кошелек.

Выйдя в коридор, я на цыпочках дошел до кабинета, тихонько отворил дверь, добежал до секретера, открыл его (в отличие от ящиков картотеки он не скрипел) и стараясь не звякнуть стеклом, взял наугад первую попавшуюся пробирку из развала. Это оказался «Тютчев + албанск. source code». То, что надо, подумал я и выплеснул содержимое в рот.

– Рама, ты где? – позвал Локи из гостиной.

– Иду, – ответил я, – я тут окна закрываю. На всякий случай.

– Правильно делаешь.

Через несколько секунд я вошел в гостиную.

– Волнуешься? – спросил Бальдр. – Вид у тебя бледный.

Я промолчал. Я не хотел говорить, потому что принял слишком большую дозу препарата, и мог ляпнуть что-нибудь не то.

– Ну вот, – сказал Локи, – все готово.

Я посмотрел на стол.

На нем был собран агрегат странного вида – ноутбук, соединенный с мобильным телефоном и той самой коробкой, которую я видел в саквояже. Теперь коробка мигала красным индикатором, а рядом с ней была разложена черная матерчатая лента с резинками и крючками. На ленте был закреплен шприц с громоздким электрическим механизмом. От этого механизма к мигающей коробке шли два провода. Кроме того, на столе лежала обойма одноразовых игл с зелеными муфточками.

– Что это? – спросил я.

– Значит так, – сказал Локи. – Видишь шприц? В нем транквилизатор. Как я уже говорил, он вызывает практически полный паралич тела примерно на сорок часов. Шприц дистанционно управляется через подключенный к компьютеру электропривод. Стихи будут мгновенно отправлены известной тебе особе, причем она не будет знать, какое стихотворение написано тобой, а какое Митрой. Когда она прочтет их и выберет победителя, решение будет так же мгновенно передано назад. Тогда включится один из соединенных с шприцем сервомоторов – или твой, или на руке у Митры. Вслед за инъекцией последует оглашение дуэльного ордера и его немедленное исполнение. Вопросы?

– Все ясно, – ответил я.

– Тогда сядь, пожалуйста, за компьютер.

Я подчинился.

– Закатай рукав…

Когда я сделал это, Локи намочил ватку в спирту и принялся протирать мне локтевой сгиб.

– Мне сейчас плохо станет, – томно сказал я.

Я не кокетничал. Правда, дело было не в манипуляциях Локи, а в принятом препарате.

– Ты сам этого хотел, – сказал Локи. – Думать раньше надо было. Сейчас будет немного больно – введу иголочку…

– Уй! – дернулся я.

– Все-все. Теперь не шевели рукой, дай закрепить повязку… Вот так…

– Как я этой рукой печатать буду?

– Осторожно и медленно, вот как. Времени предостаточно, можно набить одним пальцем… Посмотри-ка на экран.

Я поглядел на экран.

– В верхнем углу часы. Отсчет времени пойдет с момента, когда тебе и Митре будут объявлены темы для стихосложения.

– А они что, разные?

– Увидим. У каждого из вас ровно полчаса времени. Кто не представит свое стихотворение за этот срок, автоматически считается проигравшим. Готов?

Я пожал плечами.

– Значит, готов.

Локи вынул мобильный, набрал номер и поднес его к уху.

– У вас все работает? – спросил он. – Отлично. Тогда начинаем.

Сложив телефон, он повернулся ко мне.

– Время пошло.

На экране ноутбука возникли два прямоугольника. Над левым было слово «Митра»; над правым «Рама». Потом внутри прямоугольников стали по одной появляться буквы, словно кто-то печатал на машинке. Митре досталась тема «Комарик». Моя звучала так – «Князь Мира Сего».

Это было удачей, потому что Тютчев, связь с которым я уже давно ощущал, мог многое сказать по этому поводу.

Проблема заключалась в том, что словесные оболочки моих мыслей стали удивительно убогими и однообразными: интернетовский новояз был совсем молодым, но уже мертвым языком. Впрочем, проблему формы предстояло решать позже – сперва надо было разобраться с содержанием, и я погрузился в созерцание открывшихся мне горизонтов духа.

Я не узнал ничего интересного про жизнь девятнадцатого века. Зато я сразу понял, что означало известное тютчевское четверостишие «Умом Россию не понять, аршином общим не измерить, у ней особенная стать, в Россию можно только верить». Как оказалось, поэт имел в виду почти то же самое, что создатели моей любимой кинотрилогии «Aliens».