— Антоша! — раздраженно закричал Виталий Всеволодович. — Черт! Антон!

— Да, Виталий Всеволодович. — В дверях появился белокурый красавец, как всегда по пояс обнаженный, — он любил ходить дома без одежды и ходил бы вообще голым, но Лебедев мягко запретил ему это, хотя и сам был не прочь любоваться круглыми грудными мышцами и мощными бедрами петербургского Адониса. Но мало ли кто придет — ведь Антон не успеет одеться, он такой копуша…

— Антоша, дорогой, не сочти за труд, возьми ключи и спустись, пожалуйста, посмотри, что там с машиной… Я уже больше не могу — то одно, то другое. Сделай, пожалуйста, будь другом.

— Конечно, я сейчас.

Антон исчез, потом появился уже в легком свитере, взял лежавшие на тумбочке у двери ключи от машины и вышел в прихожую. Он слышал, как Антон открывает два хитрых замка-засова на входной двери, а потом произошло что-то странное — вместо звука захлопывающейся двери он услышал тупой удар, и в прихожей что-то упало. Там началась какая-то возня, и Лебедев, сообразив, в чем дело, бросился к письменному столу, где в верхнем ящике лежал пистолет и рядышком разрешение на ношение оружия, — выдавил он его все-таки из Якова Михайловича в свое время, мотивируя это опасностью своей деятельности, — но не успел.

В комнату вошли двое — один, молодой, лет двадцати двух, совсем мальчишка, но здоровый, черт, видимо, серьезно собой занимается, в спортивном костюме, кроссовках, с бритым затылком; «пробойник», — подумал Лебедев. Он хорошо знал этих ребят, несчастных по-своему. Бандиты рангом повыше в случае проколов сдавали этих юношей органам пачками, на их место тут же приходили новые — даже своеобразная очередь существовала. Не определившиеся еще в жизни, но физически очень хорошо развитые, они шли за призрачными большими деньгами, которые, как им казалось, придут к ним без особого труда. Но это были иллюзии. Трудиться нужно было много, и в конце концов, когда начинало пахнуть жареным, они оказывались крайними.

Второй — постарше, явно уже за тридцать, был гораздо опасней; Лебедев разбирался в таких вещах. С молодым бы и Антон справился — как-никак, а каратэ он знал, не сказать, чтобы в совершенстве, но уж всяко выше среднего. Этот же, с аккуратной прической, в хорошем костюме, скрывающем крепкую сухую фигуру, мог запросто пристрелить — это было ясно по глазам, по неторопливой уверенности каждого жеста. Нет, все-таки больше по глазам. У Звягина такие же глаза…

— Спокойно, спокойно, стоять! — приказал молодой.

— Ну, здравствуй, Виталик. Здравствуй, Вилли, дорогой. — Виталий Всеволодович похолодел. В комнату как-то лениво вошел Джек — Женька, его коллега тридцатилетней давности. Именно Джек находил фирмачей, которые покупали у них иконы, именно он сводил Лебедева и Кашина с нужными людьми, и именно его Лебедев сдал Якову Михайловичу первого. Сначала Лебедев отслеживал его — после выхода из тюрьмы Джек не проявился, связался с ворами, снова сел, а потом вовсе пропал из виду, — и вот появился. Ждать от него можно было чего угодно — Лебедев понимал, что за эти годы Джек мог узнать про него все. Ну, может быть, и не все, но, сопоставив некоторые факты, он мог вычислить, благодаря кому он первый раз сел. Нужно не подавать виду, пусть он делает первый ход.

— Женя?.. Слушай, тебя совершенно не узнать. Столько лет прошло, — сказал Лебедев как можно спокойнее. — Ты теперь что, всегда с охраной ходишь? Проходи, проходи, садись, рассказывай…

— Да, Виталик, я теперь всегда с охраной, — сказал Джек скучным голосом. — Жизнь такая, Виталик, что приходится с охраной ходить. — Он крякнул и повалился в мягкое кресло у окна. — Лучше ты, Виталик, расскажи, как живешь, чем занимаешься. Вспоминаешь ли старых друзей? Парни, сообразите кофейку на кухне. Кофе-то есть у тебя? — посмотрел он на Лебедева.

— Есть, есть. На полочке там, на верхней…

— Ну, так чем живешь?

— Да как тебе сказать… Консультации, деловые советы, кручусь, верчусь…

— Неплохие деньги тебе за деловые советы платят, Виталик. — Джек оглядел комнату.

Лебедев почувствовал легкое презрение и брезгливость к старому приятелю. Господи, каким он был — всегда, по собственному его выражению, «закованный в джинсуру», — это в те-то годы! Тогда «джинсура» эта самая стояла круче, чем сейчас костюмы, пошитые лично Славой Зайцевым… Стильный был парень Джек, ничего не скажешь. Девчонки к нему так и липли, а он их Лебедеву и Кашину передавал — не справлялся один. И это несмотря на его маленький рост и морду кирпичом. Обаяние какое-то в нем было, магнетизм какой-то. А теперь остался только маленький рост. Джек развалился в кресле — в дешевеньком сереньком плаще, из которого выглядывали лацканы кургузого пиджачка, в коротковатых мятых брючках, в ботинках скороходовских, за сотню, наверное, купленных где-нибудь в Военторге… Ну нет, на этот маскарад Лебедева не купишь. Маскируется, сволочь! Нет, не так прост Женечка, как хочет выглядеть.

— Ну, а ты-то как, Женя? Почему так долго не появлялся? Что делал?

— А то ты не знаешь? — Джек внимательно посмотрел Лебедеву в глаза.

— Ну, знал бы, не спрашивал.

— Да в торговле я подвизаюсь. На Апрахе в основном. Работа чистая, законная, налоги платим, население обеспечиваем товарами легкой промышленности.

— Нравится?

— Нравится, нравится. Знакомства всякие завожу. С национальными меньшинствами дружен стал. — Он принял чашку кофе у вошедшего бритоголового. Лебедеву кофе не предложили, а он сам спрашивать не стал.