— Степаныч, — кривя рот и глубоко дыша после полустакана водки, морщась, сказал Роберт, — Степаныч, можешь мне верить, не подведу. Мы с тобой горы своротим. Я тебе как родному говорю — не подведу. Давай-ка еще маханем. А закусочки нету?

Медведев снял телефонную трубку.

— Филя? Слушай, пусть кто-нибудь в магазин сгоняет. Ты потом подтягивайся, посидим, побазарим. Пусть чего пожрать возьмут, ну и ее, матушки, парочку. Давай подходи, надо нервное напряжение снять. Мы с Робертом тут сидим. Да. Ждем.

Они гуляли весь день, заходили в кафе, сидели в Летнем саду, кружили по дугообразным улицам Петроградской и под вечер добрели до Невского.

— Ты не устала? — спросил Гена, ноги у которого уже начали ныть довольно ощутимо.

— Не очень. До меня дойдем пешком? Я ненавижу троллейбусы.

— А метро?

— Тоже ненавижу. Ты не обращал внимания, когда в метро бежишь по эскалатору вниз, а перед тобой тоже кто-то бежит, так этот кто-то, не добежав ступенек двадцать до конца, вдруг тормозит и останавливается. Как будто уже прибежал. И я, как дура, тоже стою и тупо жду, когда лестница доедет до низа. Бред!

— А такси?

— Терпеть не могу. Особенно мерзко, когда шофер начинает тебе свои истории рассказывать. Сидишь, поддакиваешь, а он тебе грузит, грузит что-то, чушь какую-то, совершенно ненужную. Ни подумать, ни расслабиться…

— Да, это я знаю. Особенно когда с инструментом куда-нибудь едешь, вообще беда. Начинают спрашивать, в какой группе играешь, сколько зарабатываешь. Или говорить, что я, мол, в детстве тоже играл… Им все кажется, что это игрушки.

— А еще я ненавижу, когда на улице прохожие толкаются. Как будто не обойти — локтями, сумками цепляют, прут напролом…

— А я ненавижу женщин в общественном транспорте. Мужчины куда ловчей — встанут, зацепятся за поручень и висят на нем. А женщины из стороны в сторону мотаются, пыхтят, распихивают всех.

— А я рестораны ненавижу… Чем богаче ресторан, тем мерзее. Мерзостней то есть. И публика уродливее. Не поесть туда ходят, а повыдрючиваться друг перед другом, у кого денег больше.

— А я очереди ненавижу. Уже лет пять в очередях не стою. Если вижу, что больше пяти человек у кассы, просто в другой магазин иду. Единственное необходимое зло — это железнодорожные билеты. Но я в этих случаях в семь утра встаю, первым иду к открытию касс — есть шанс, что очереди не будет.

— А еще я ненавижу телевидение. Все мысли из людей высасывает, все чувства. Только инстинкты оставляет. Посмотрит семейная чета сначала сериал, потом «Угадай мелодию», потом «Время», потом какой-нибудь мудацкий фильм, пожрет, и в койку. Потрахаются, похрапят, и на работу. Придут домой, а там опять сериал.

— А я политику ненавижу. Вернее, политиков. Все уроды, все за деньги готовы сто атомных бомб взорвать.

— А я ненавижу, когда на сцене поют под фонограмму. Выйдут на сцену и ходят по ней взад-вперед. Называются — певцы.

— А я публику ненавижу, которая на эти концерты ходит. Полные мудаки.

— А я ненавижу китайские компакт-диски.

— А я — плацкартные вагоны.

— Ага, еще когда в вагонах мужики и тетки переодеваются в старые тренировочные…

— Точно! А еще бардов ненавижу. Бардовщину бесполую, с тихой печалью…

— Тихой, светлой!

— …светлой печалью в глазах…

— А я балет ненавижу…

— А я — оперу…

— А я…

Они уже хохотали в голос. Гена забыл про боль в ногах и шел, смешно подпрыгивая при каждом новом — «ненавижу». Так они поравнялись с Гостиным двором.

— Смотри, Ленка, все еще стоят.

Возле входа в метро и дальше, к Думе, стояли разрозненные кучки людей в темной одежде, с бородами, в шляпах и кепках, с пачками газет и листовок в руках. Высокий крепкий старикан в одной из кучек, седой, с длинными буденновскими усами, держал в руках большое красное знамя на длинном древке. Лица у всех были суровые или просто серьезные, никто не шутил, не смеялся. Они занимались, видимо, делом чрезвычайной важности и ответственности, тут было не до шуток.

— Слушай, а чего они всегда такие смурные? — спросил Гена. — Ты не задумывалась?

— А чего тут думать — все понятно. Родину спасают.

— Да, я тоже так думаю. Спасают. От нас с тобой.

— Ну да, точно. Что меня больше всего раздражает, это их одежда. Смотри — толпа вокруг вся разноцветная, а они все в черном. Как один. Это у них что — траур по Советскому Союзу, что ли?

— Геночка, да у них и в Советском Союзе всегда такой же траур был. Закомплексованные они, зажатые. Боятся ярких красок.