Морозный воздух благоухал чистотой. Я ощущала мерные сильные удары сердца Винсента, чувствовала, как гнутся и трепещут заросли его мыслей, словно от порывов ветра, по мере того как все больше адреналина вбрасывалось ему в кровь. Мышцы моих собственных губ непроизвольно напряглись, растягивая их в такую же широкую жестокую ухмылку, как у Винсента.

Он быстро миновал аллею, немного задержался у поворота к ряду черных одноквартирных домов и бросился бегом по южной стороне улочки туда, где лежали самые темные тени. Здесь он остановился, но я мысленно заставила Винсента повернуть голову в том направлении, где исчезли те подростки. Ноздри у Винсента раздувались, когда он начал принюхиваться к ночному воздуху, пытаясь различить запах негров.

Ночь была тихой, если не считать отдаленного звона колоколов, возвещавших о рождении нашего Спасителя. Винсент склонил голову, взвалил лопату и косу на плечо и углубился во мрак аллеи.

Лежа наверху в Ропщущей Обители, я улыбнулась, повернулась лицом к стене и погрузилась в легкое шипение шепотков, накатывавших на меня, как волны во время прилива.

– Вы ничего не знаете об истинной природе насилия, - говорило Солу Ласки то, что когда-то было Френсисом Харрингтоном.

Они шли по аллее в направлении к Капитолию. Холодные лучи вечернего солнца освещали белые гранитные здания, клубились белые завихрения автобусных и автомобильных выхлопов. Возле пустых скамеек осторожно прогуливалось несколько голубей.

Сол чувствовал, как дрожат мышцы его живота и ног, и понимал, что это не является всего лишь простой реакцией на холод. Его охватило страшное возбуждение, как только они вышли из Национальной художественной галереи. “Наконец-то, после всех этих лет”.

– Вы считаете себя специалистом в области насилия, - продолжал Харрингтон на немецком, хотя Сол никогда не слышал, чтобы раньше тот пользовался этим языком, - но вы ничего о нем не знаете.

– Что вы имеете в виду?
– спросил Сол по-английски и засунул руки поглубже в карманы пальто. Его голова находилась в постоянном движении - он то смотрел на человека, выходящего из восточного крыла Национальной галереи, то, прищурившись, вглядывался в одинокую фигуру на дальней скамейке, то пытался различить что-нибудь за задымленными окнами медленно ехавшего лимузина. “Где вы, оберст?” При мысли о том, что нацистский прохвост может быть где-то поблизости, у Сола сжималась диафрагма.

– Вы воспринимаете насилие как извращение, - тем временем говорил Харрингтон на безупречном немецком, - в то время как на самом деле это - норма. Оно составляет самую суть человеческого существа.

Сол изо всех сил пытался следить за разговором. Нужно выманить оберста.., каким-то образом высвободить Френсиса из-под его контроля.., найти самого оберста.. Но как?

– Глупости, - бросил Сол.
– Это общее заблуждение, но на самом деле природа насилия столь же чужда человеку, как какая-нибудь болезнь. Мы справились с такими заболеваниями, как полиомиелит и черная оспа. Значит, мы можем справиться и с насилием в человеческом поведении.
– Сол перешел на профессиональные интонации. “Оберст, где же вы?"

Харрингтон рассмеялся. Это был старческий смех - прерывистый, перемежающийся влажными хрипами. Сол взглянул на молодого человека, шедшего рядом с ним, и вздрогнул. У него возникло страшное ощущение, что лицо Френсиса - короткие рыжие волосы, веснушки на скулах - словно маска, натянуто на череп другого человека. Тело Харрингтона под длинным плащом выглядело странно неуклюжим, будто тот внезапно растолстел или надел на себя несколько свитеров.

– Вы не сможете справиться с насилием, как невозможно справиться с любовью, ненавистью или смехом, - произнес Френсис Харрингтон тоном Вилли фон Борхерта.
– Страсть к насилию - одна из характерных черт человечества. Даже слабые хотят стать сильными в основном для того, чтобы взять кнут.

– Чушь!
– снова возразил Сол.

– Чушь?
– переспросил Харрингтон. Они перешли проезд Мэддисона и оказались на аллее за Капитолийским прудом. Харрингтон опустился на скамейку, обращенную к Третьей улице. Сол последовал его примеру, предварительно окинув взглядом всех, кто находился поблизости. Таковых было немного. И ни один из гуляющих не походил на его оберста.

– Дорогой мой еврей, - презрительно промолвил Харрингтон, - возьми хотя бы Израиль.

– Что?!
– Сол резко повернулся и уставился на Френсиса, как будто видел этого человека в первый раз.
– Что вы имеете в виду?

– Твоя любимая страна прославилась своим жестоким обращением с врагами, - продолжил Харрингтон.
– Ее ветхозаветный девиз “око за око, зуб за зуб”, ее политика выражается в непреложном отмщении, она гордится мощью своей армии и военно-воздушных сил.

– Израиль вынужден защищаться, - спокойно сказал Сол. От ощущения ирреальности этой полемики голова у него шла кругом. За их спинами последние лучи солнца освещали купол Капитолия.

Харрингтон снова рассмеялся.

– Ах да, моя верная пешка! Насилие во имя самозащиты всегда выглядит симпатичнее. Так было и с вермахтом.
– Он подчеркнул первую часть слова, означающую “защита”.
– У Израиля есть враги, не так ли? Но они были и у “третьего рейха”. И не последними из этих врагов являлись те самые бездельники, которые прикидывались беспомощными жертвами, когда они стремились уничтожить рейх. Теперь же они именуют себя героями, осуществляя насилие над палестинцами.