Иезуит побледнел.

— Ванну! Но индийские обычаи развращают душу, сын мой! За ними всегда стоит дьявол!

— Оставь дьявола в покое! Я хочу ванну и не собираюсь жить, как вонючий пес!

— У меня нет ванн!

— Врешь. Ты тоже моешься и тоже пользуешься благовониями. Ты пахнешь не так, как пахнут европейцы в Индии.

Иезуит покраснел.

— Ступайте за мной, сын мой. Я покажу вам эти комнаты.

Когда отца Венделя в чем-то уличали, он сразу переставал спорить, но и не пытался оправдаться.

— Здесь коллеж, а там библиотека, — говорил иезуит, ведя Мадека через серые дворики и указывая на потрескавшиеся и покрытые плесенью постройки — ни мрамора, ни фонтанов, ни сада. — За работу! — разбудил он дремавших у двери слуг-подростков.

Мадек удивился, увидев, какая у них светлая кожа.

— Метисы? — спросил он.

— Французы, дорогой мой, франци, как здесь говорят! Я излагаю им учение Христа, а они в благодарность убираются в миссии.

— Стало быть, они не богаты?

— Эти не богаты. Зато другие…

По красноречивому жесту иезуита Мадек понял, что эти другие оказывают поддержку и услуги, во сто крат более ценные.

Священник угадал его мысли.

— Ах, Мадек! Мы, миссионеры, живем здесь в нищете. — Он повернулся в сторону часовни: — Взгляни на эту церковь… Когда-то ее венчала башня с тремя большими колоколами, которые подарил миссии Великий Могол Джахангир. Тогда — это было, кажется, году в 1620-м — император был почти готов принять христианство. Он окружил себя европейцами: врачами, купцами, архитекторами… Когда Джахангир умирал, он захотел получить последнее причастие, но евнухи не послали за нами в миссию. И он умер, так и не став христианином.

— Он был индуистом?

— Нет, сын мой. Мусульманином. Это, конечно, не так ужасно. Ведь у мусульман всего один бог, и они признают в Христе пророка. Однако и они осуждены на вечные муки! Сын Джахангира ненавидел нас, — продолжал иезуит. — Он разорил две наши миссии, в Дели и в Лахоре. Как видишь, и здесь все пришло в упадок: колокольню разрушили, колокола украли, за исключением самого большого, — его утащили джаты четыре года назад, когда грабили город. Меня тогда здесь не было.

— Но тогда джатов привел сюда Угрюм…

— Угрюм стал бы пользоваться колоколом как христианин.

— Это Угрюм-то христианин? Развратник, окруживший себя евнухами и бабами?

— Угрюм скоро вернется к Богу.

— Если не умрет раньше!

Иезуит странно улыбнулся:

— Доверимся Провидению, сын мой, пути Господни неисповедимы!

— Черт возьми!

— Сын мой, — продолжал Вендель, сложив руки на груди, — вот уже много месяцев я стараюсь убедить его присоединиться к нашей пастве, и думаю, я близок к успеху.

Отец Вендель остановился перед кельей, дверной проем которой был занавешен шторой. Он приподнял ее и сделал Мадеку знак войти первым. Мадек увидел колченогое бюро, пружинную кровать и на стене — старое распятие в португальском стиле.

— Так ты женишь меня, иезуит? — спросил он, прежде чем переступить порог кельи.

— На ком?

— Не прикидывайся простачком. Я хочу жениться на юной христианке, красивой и с хорошим приданым.

— Ты требуешь слишком многого, сын мой.

Отец Вендель закашлялся. В этот момент слуги принесли ванну и несколько кувшинов с чистой водой. Мадек взял у одного из них кувшин и начал жадно пить.

— Ну что, иезуит, долго мне ждать ответа? — спросил он, напившись. — Я очень устал.

— Во времена Могола Джахангира, как я тебе уже говорил, здесь поселилось около пятидесяти христианских семей. Они были надеждой нашей конгрегации…

— Не тяни, иезуит! Это франци. Я знаю.

— Сейчас здесь живут двадцать семей, среди них есть одна довольно богатая, где есть девушка на выданье. Ее отец ищет для нее доброго католика европейского происхождения.

— Она красива?

— Разумеется, разумеется, сын мой. Но тебе следует действовать решительно. Ведь могут найтись и другие претенденты на ее руку. Семья девушки находится под покровительством Могола.

— Но Могол нынче сам в бегах, — усмехнулся Мадек.

— Все меняется, Мадек, все меняется! Так будет не всегда! Маратхи, один из народов Декана, хотят восстановить его власть в Дели. Ходят слухи, что он скоро туда вернется.

— Ты думаешь, англичане ему позволят?