Ответ увидели глаза Грифона, неотрывно смотрящие на приближающееся предрешение судьбы посланника Дьявола за сердцем СОБЫТИЯ. На Кресте Фош отчетливо рассмотрел слова. Они отражались на нем от головы и конечностей мальчика и постоянно мерцали, принимая форму то идеально отточенного штампа, то, расплываясь смазанными каплями по всей поверхности Креста. Фош понял — ему показывают, что заключенная в этих словах сущность всегда остается неизменной, сколько бы раз ей ни пришлось менять свою форму. И еще он понял, что сама сущность располагалась не в Кресте. Ее нес в себе мальчик. Она связывала его с Крестом, исходящими от нее лучами, которые на оконечностях Креста распадались, образуя слова, заворожившие Грифона. Верх Креста, блеском преломленного в кристалле алмаза света, окаймляло слово «ВЕРА».По краям поперечины справа налево, волнами пульсирующего сердца, дышали понятия «ПРЕДАННОСТЬ»и «ИСКРЕННОСТЬ»,окрашенные в цвет подсвеченного рубина. Основание же Креста грозно подпирало, как холмы отвальных пластов грунта, слово «СТОЙКОСТЬ»,покрытое цветом человеческого страдания — черным, с размазанными по нему кровавыми пятнами.

Слова, будто бы глаза Креста, пронзительно смотрели на Фоша. От них исходила та сила духа, которая подавляет разум любого существа, задумавшего вычеркнуть из своего сердца БОГА. Она разламывала разум дьявольского зверя на четыре части, не оставляя в них ничего, кроме мысли о неотвратимости возложения на себя Креста Создателя. Грифон родовым инстинктом почуял, что попадает в тоннель воли отрока, сущность которого светила духом, исходящим от слов Креста. Для Фоша в этом тоннеле не было ни входа, ни выхода. В нем был только путь, один, бесповоротный.

Путь к встрече с добром, посланным САМИМ на Землю вместе с тринадцатым.

Это добро и излучало на Грифона тот свет, который видят все, чьи души, навсегда оставляя бренное тело, устремляются туда, откуда их отправил на Землю Творец НАЧАЛА ВСЕГО И ВСЯКОГО.

Свет не слепил зверь-птицу, не бил по сознанию. Он всего лишь отсек от его разума, еще живущее в нем желание мстить человечеству. В тоннеле воли отрока Фош остался без поставленной ему хозяином цели и, одновременно, без средства ее достижения. Это был уже не зверь Дьявола. Это было существо, разум которого не принадлежал злу. Он не принадлежал и добру, потому что добро, если оно не ложное, никогда никого в полон не забирает; оно лишь дает возможность обратиться к нему тем, кто в поисках истины жизни сознательно отсек от себя все, что превращает разум и душу в билоны Дьявола. Впервые после обретения разума Фош принадлежал только самому себе. Ему дали возможность увидеть мир таким, каким он предстает глазам, выскользнувшего из материнской утробы младенца: ни злым, ни добрым, а просто светлым. Создатель и ЕГО главный контролер СОБЫТИЯ захотели, чтобы таким мир остался в разуме зверь-птицы навсегда. Только мир, а не человечество. Свет в людях Фош должен будет разглядеть самостоятельно.

В разуме Грифона догорали в агонии последние остатки зла. Они еще пытались выдавить из него попытку прыжком последней надежды вплотную сблизиться с отроком. Проблески мысли его-своего разума умоляли Фоша сохранить себя «выбором всех» антимира, растерзав того, кто на Земле стал опорой Креста Создателя. Посланнику Дьявола нужно было, всего лишь, собрав воедино возрождающиеся в нем силы, сжать, как прежде, свое тело в тугую пружину, чтобы, распрямившись, совершить последнее, что ожидало от него абсолютное зло Вселенной.

Силы нашлись. Но они вернулись к нему для другого. Абсолютное добро возвратило их Фошу, чтобы он выдержал исход, выправленной ему когда-то Дьяволом судьбы. На Земле она не состоялась как месть воплощенного зла. ЕГО ВОЛЯ не допустил кощунства над вестниками БОГА и СПАСИТЕЛЕМ. А новая судьба, которая по велению Создателя приближалась к Грифону вместе с Крестом и, подпирающим его отроком, неизбежно обрушивала на льва-орла всю мощь убийственного презрения Дьявола и соратников. Результатом такого презрения в антимире могла быть только смерть! Правда, при условии, что Дьявол заберет обратно к себе своего зверя. На Земле Фош был неуязвим: он мог оставаться на ней вечным изгоем антимира, но при этом живым преданным послушником Создателя.

Земля крепко держала Грифона на месте. От нее, дышащей энергией Творца, к нему вновь пришли силы; она же не давала ему двинуться навстречу тем, кто приближал исход его собственной судьбы. Он не задумывался о том, каким станет этот исход. Его разум был абсолютно свободен от мыслей. Это, наверное, и была истинная свобода разума. Ее ощущение приходит в тот момент, когда из разума исчезает потребность соотносить себя с истинами добра и зла. Разум приобретает состояние покоя, покрывая свои устремления к огню этих истин непроницаемым пологом.

Фош никуда не стремился. У него было то, чем не обладал никто в антимире, а может быть, даже в Божьем Доме. В нем жила свобода от всего и всякого во Вселенной. Он просто стоял, боясь выдохнуть ее с каким-либо остатком памяти о прошлом, и ждал встречи с неизбежным. Последней мыслью, которой позволила промелькнуть в разуме льва-орла, заполнившая его свобода, была мысль, что эта встреча необходима. Она гуляла по разуму Грифона недолго, не больше мгновенья. Однако ей удалось выполнить свое предназначение: Фош понял, почему его судьба подошла к исходу.

Отрок и Крест шли на него, чтобы раскрыть тайну СОБЫТИЯ.

Грифон уже ничему не удивлялся. Для удивления нужны мысли, а их не было. И хорошо. Ему не понадобилось искать объяснение, почему с каждым шагом, приближающегося к нему отрока, размеры Креста становились все меньше и меньше, а притяжение к нему возрастало многократно. Он окончательно смирился с тем, что и им, и Крестом руководит воля мальчика, сведущего в том, что до сих пор оставалось загадкой для разума антимира. Малыш, определенно, знал о сердце СОБЫТИЯ намного больше, чем увидевшие его вестники Бога. Этим знанием и была сильна его воля. Хотя в отроке абсолютно все было человеческое, Фош не почувствовал в нем той таинственной суетливости разума, которой моментально заболевают люди, посвященные в тайну. Не важно в какую. Важно, что посвящены. Он направлялся к Грифону как к естеству, с которым никогда не встречался и, вполне вероятно, даже не представлял себе, что нечто подобное может существовать на Земле. Малыш шел к зверю как к чуду, на которое детский разум смотрит, чтобы радоваться. Фош отчетливо видел на его лице эту детскую, светящуюся непосредственностью, радость. Не только видел, но и начал ощущать ее проникновение в свой разум. Он еще не осознал, что вместе с радостью поводыря Креста в его разум вошло, живущее в ней добро. Чистое, безо лжи. Ошибка зла, все-таки, накрыла разум «выбора всех» антимира.