— Да все туда сегодня!..

В столовой ярко светилось большое квадратное окно — круглосуточно работал буфет для железнодорожников. Там толпились мужчины, запасались куревом. Торговля шла прямо из окна. Возле машин ответственные за сбор проверяли, все ли на месте.

— Кого нету?.. Петровой нету? Безобразие!.. — срывался на фальцет мужской голос.

— И не будет, сапог резиновых не достала! — отвечал женский голос.

— Сапоги не оправдание, справка от врача оправдание! — возмущался фальцет.

Фальцет принадлежал хлебомесу городской пекарни Стрекозе — костлявому мужчине с длинным горбатым носом, достававшим своим загнутым концом прямо до нижней губы. Стрекоза был известен тем, что всегда возглавлял в пекарне всякие общественные мероприятия.

— Авдеенко не ждите, жена заболела!.. — слышалось в другой стороне.

— А когда Авдеенко сознательность проявлял? — нервничала пожилая машинистка райисполкома Пищикова, которая была ответственная за сбор финотдельцев и фармацевтов. — Я этого так не оставлю! Мы его на исполкоме разберем! — обещала она, похаживая возле грузовиков и нервно затягиваясь папироской «Север».

На станции маневровый паровоз с пронзительным свистом выпускал пар, из-за трибуны на площадь выползало шипящее белесое облако. По ту сторону облака волновался динамик:

— Старший кондуктор сто пятого, бегом зайдите в дежурку!.. Старший кондуктор сто пятого…

Наконец поехали.

Десять грузовиков затряслись по булыжнику в сторону железнодорожного полотна — мимо бревенчатых складов «Заготзерно», мимо открывшегося полотна железной дороги, где в тупиках черным стадом сбились старые, отжившие свой век паровозы и поврастали в землю дощатые, поросшие мхом вагончики, в которых жили холостяки-путейцы. Мимо непросыхающего болотца по другую сторону дороги, мимо сменившего болотце орешника — высокого и бесплодного.

В машинах — по двадцать человек на скамейках, а всего — двести: счетоводы, бухгалтеры, почтальоны, машинистки, инспектора, словом, в основном конторские работники райцентра. Мужчин мало, больше женщин — в платочках, в телогрейках, в старых пальтишках, в резиновых сапогах, в мужских ботинках.

Возле шлагбаума остановились, пропуская длинный товарняк с цистернами. Машинист в форменной фуражке с высоким околышем высунулся из тепловоза, взмахнул рукой:

— Привет труженикам полей!

С передней машины подхватилась молоденькая женщина, озабоченно крикнула:

— Ваня, вернешься раньше — ужин сготовь!

Но Ваня-машинист уже отвернул лицо к поднятому впереди семафору, женщина засмущалась, села на место, а в машине задвигались, заговорили, дыша седым парком:

— Зачем тебе ужин? На поле наобедаешься и наужинаешься!

— Нас тоже предупредили, что обед колхозный!

— Само собой, не гулять едем!..

Протарахтел последний вагон. Полосатый шлагбаум скакнул вверх — поехали!

Совсем посветлело. Но вскоре стемнело опять — свернули в лес. Потянулась узкая, петлями дорога, сдавленная с боков могучими соснами. Сосны росли вольно, не тесня друг друга, толстокорые, строго вертикальные, и вся земля под ними была густо притрушена ржавой хвоей, по ней чернели съежившиеся после дождя шишки. Вдоль высоких обочин краснело множество мухоморов — точно игрушечное войско в кровавых шлемах.

Машины качались в растрепанной колее, как лодки в волнах, то ныряя капотами в глубокие мутные лужи, то вспрыгивая на взгорки. При каждом сильном толчке в кузовах вскрикивали, хватались руками друг за друга. С веток, царапавших по кабинам, на головы и лица градом осыпались холодные капли.

Потом выскочили в поле. На черной, вспаханной под пары землей забелел наезженный, твердый и гладкий большак — покатили, как по асфальту. Наконец впереди, в низинке, открылось большое село: беленькие украинские хаты в садах, плетни на околице, а поверх хат и садов — телевизионные антенны и верхушки колодезных журавлей.

В селе было тихо и пусто: ни людей, ни скотины, ни собак, хотя в хатах уже топилось, и острый, сладковатый запах древесного дымка щекотал ноздри.

Проплыл сельмаг с пудовым замком на дверях, школа на высоком фундаменте, с голыми лупастыми окнами, каменный мосток через грязную, в коровьих лепешках канаву, поросшую кудлатыми вербами. Проплыло колхозное подворье, в зарослях лопухов и крапивы, где стояли, разбросав оглобли, телеги, и ржавые бороны, и трактор, по кабину залепленный глиной. А дальше — копанка в разводьях мазута. Две рябенькие утки полоскались в ней, поклевывали тупыми носами ряску.

И снова замелькали белые стены в вишенниках, ярко-голубые и оранжевые наличники окон, крыши цинковые, толевые, соломенные — под старыми грушами, под сизыми дуплистыми тополями.

Миновав колхозную контору, передние машины резко затормозили. На высоком крыльце конторы, под навесом, стояли, встречая приехавших, четверо мужчин: председатель «Красного луча» Петро Демидович Грудка и бригадиры. Низкорослый, круглый, как бочка, Грудка вскинул в приветствии руку и хриплым, должно быть с простуды, голосом крикнул, чтоб слышали все: