Рендалл пододвинулся поближе и ласково провел ладонью по моей голове:

– Прости.

«Папа – один из глав мятежа?» – мысленно повторила я и подпрыгнула:

– Ваша светлость! Я могу доказать, что это оговор: если бы отец действительно был одним из глав мятежа, то он доехал бы до Аверона беспрепятственно, наш замок не взяли бы оранжевые, а мама с Володом остались бы живы.

– Повтори, что ты сейчас сказала? – подавшись вперед, потребовал Грасс. – Про замок и маму с Володом…

– В ночь с пятого на шестой день четвертой десятины второго лиственя люди графа Иора Варлана захватили Атерн, зарубили Волода, а маму ссильничали и, скорее всего, тоже… убили, – не обращая внимания на слезы, текущие по лицу, повторила я. Потом всхлипнула и добавила: – Если отец был одним из глав, то этого бы НЕ ПРОИЗОШЛО!

– Я об этом не знал, – вскочив с места, пробормотал Рендалл, метнулся к столу, выдернул из него ящик и принялся рыться в свитках. – Так… Где же он… Да где же, забери его Двуликий?! А, вот!!!

Я вытерла слезы рукавом и превратилась в слух.

– Хм… Странно… Судя по донесениям городского главы, в Атерне оранжевые ничем особенным себя не проявили.

– В городе или в замке? – уточнила я.

– В городе.

– А что им там было делать? Они взяли замок!!!

– Так! Чтобы разобраться, мне потребуется дня два или, может, три, – воскликнул граф, потом с ненавистью уставился на кучу свитков, валяющихся на столе, и скрипнул зубами. – Нет, пожалуй, в два-три дня я не уложусь: королевство – на грани большой войны…

Я сглотнула подступивший к горлу комок и пожала плечами:

– Хорошо… Я подожду. Главное – чтобы вы разобрались.

Грасс подошел ко мне, присел на корточки и заглянул мне в глаза:

– Я сделаю все, что должен. Обещаю! И… король Неддар пережил это… известие ничуть не легче, чем я. Поверь, он будет счастлив вернуть твоему роду доброе имя.

К часу быка [147] от меня начали шарахаться даже белые – увидев выражение моего лица, пожилой и порядком потрепанный жизнью толстяк, прибывший к постоялому двору в карете без гербов, торопливо задвинул занавески и приказал кучеру везти его в «Клинок Бури». А троица безземельных дворян, выбравшаяся из таверны, чтобы сходить до ветру, вернулась обратно – видимо, решила потерпеть. Или выйти на улицу через заднюю дверь.

В принципе их можно было понять – слуга Бога-Отступника метался по двору, как снежный барс по клетке, ненадолго замирая то у одного, то у другого забора. Естественно, не выпуская из рук посоха. И до рези в глазах вглядывался в ночную тьму. Видимо, выискивая очередную жертву.

Жертва – то есть экипаж, который отвез леди Мэйнарию во дворец – все не появлялась. И это все сильнее и сильнее портило мне настроение…

«Подожду еще час и пойду навстречу», – в какой-то момент решил я и скрипнул зубами: к дворцу можно было проехать и по улице Медников, и по Сапожной. А при большом желании – еще и по Цветочной, которая была вдвое шире первых двух. И на которой никогда не ездили телеги.

Минут через двадцать я понял, что больше ждать не в состоянии, вылетел за ворота, зашагал вверх по Медников и почти сразу же услышал еле слышный перестук копыт. Конечно же, с Цветочной.

Вернулся обратно к постоялому двору, вылетел за угол и… помянул Вседержителя очень нехорошими словами: экипаж, приближающийся к «Королевскому Льву», оказался не тем: над головой кучера не было козырька, кузов был перекошен, а правое переднее колесо заметно меньше левого.

От всей души врезав ногой по забору, я поудобнее перехватил посох и рванул в сторону дворца. Уже по Медников. Моля Бога-Отступника посмотреть на меняи не дать экипажу ее милости поехать по двум другим.

Двуликий откликнулся. Быстрее, чем я думал: за моей спиной что-то скрипнуло, а потом раздался удивленный голос леди Мэйнарии:

– Кром? Ты куда?

– За вами… – буркнул я и тут же вляпался в зловонную лужу. – Думал, что что-то случилось.

– Случилось, – выбравшись наружу, угрюмо вздохнула баронесса. – Мой экипаж столкнулся с какой-то телегой и перевернулся. Посмотри, во что превратилось мое платье!

– Двуликий с ним, с платьем! Вы-то не ушиблись? – встревоженно спросил я. И слегка ошалел от степени своего беспокойства.